grinnydizer

Сегодня я предлагаю нам отправиться в маленькую Голландскую деревеньку Гитхорн.



По другому ее еще часто называют Голландской Венецией, так как расположилась она на водных каналах, общей протяжённостью около 7.5 км. Деревня была основана еще в 1230 году. Для передвижения по деревне есть велосипедная дорожка и многочисленные водные каналы.

( Продолжение )

В последние дни мы с вами имеем удовольствие наблюдать информационную атаку на губернатора Кировской области Никиту Белых, развёрнутую одновременно в разных СМИ и Интернете. Мол, тот отдал областное ЖКХ на откуп своим приспешникам и допустил резкий рост тарифов на ЖКХ в своём регионе, поскольку ему наплевать на жителей, а хочется лишь отдыхать даже в то время, когда новогодние праздники уже закончились. И отдыхать не где-либо, а в Швеции. Но защитник простого народа Путин перед камерами сурово прекратил эти безобразия. Оно и понятно, ведь Путин знает толк в борьбе с тарифами ЖКХ, ибо нет никого более в нашей стране, кто так бы последовательно боролся с их ростом в течение вот уже одиннадцати лет...

Проследим же из года в год этапы титанической борьбы нашего Национального Лидера с тарифами на ЖКХ, и убедимся, какой он - человек слова:

Внуково. Терминал В

Прошел таможенный досмотр и, минуя стеллажи с бухлом и косметикой, оказался в кафешке, где оставил отпечаток своей жопы на пластиковом сиденье. Через стол сидели три крошки, плотно упакованные в форму работников аэропорта, и, аккуратно и как-то безжизненно сокращая мышцы лица, пили чай. Внуковский оупенспейс тревожил отсутствием людей. Кроме трех манекенов из кафе, застывшей в поулпозишн кассирши дьютифришного магазина, официантки, спящей за прилавком с открытыми глазами, и меня, прикидывавшего за и против Хайнекена, больше никого не было. На мгновение я почувствовал себя легендой в этом театре зомби. Творящийся пиздец вероятно объяснялся ремонтом взлетной полосы, я отказывался верить в бойкот пассажирами внуковского терминала по причине охуевшего ценника на пивас. В голове рефреном крутилось "you are fucking bastard", вообще без понятия, откуда взялась эта фраза. Требовалось убить целый час, но я не был законченным говном и не имел при себе пачку кроссвордов судоку, что стало решающим "за" и, с отвращением впалив сто двадцать рублей, я вцепил-таки банку Хайнекена. Тяжело быть неоконченным говном!

Жизнь плавно двигалась к отметке тридцать, имущества не нажил, все ценное на случай экстренной эвакуации умещалось в ручную кладь. Отношения не клеились, половые связи со второй попытки разбивались о нежелание меняться. Знакомые просеивались через сито вечеринок, слово "друг" пахло пошлостью. К одиночеству привыкаешь. "You are fucking bastard", с этим невозможно было не согласиться.
Голливуд не стал бы снимать про меня кино, единственная лав-стори проблевалась на хэппи-энд.
Она ушла, от хлопка дверью вылетели стекла.
Она ушла, а я остался. Лежал на полу и смотрел в потолок. Пить в такой позе было неудобно. Курить удобно.
Она ушла, а я несколько лет невольно сравнивал с ней всех, с кем спал. Все были хуже, она лучше.

( Read more... )Объявили посадку на рейс до Берлина, я взял ручную кладь и двинулся к выходу. Там уже выстроилась длинная очередь нетерпеливых придурков, желающих во что бы то ни стало первыми вбежать в рукав. Чуваки, вашу мать, где вы прятались все это время? Я сел у окна и стал смотреть, как взлетают самолеты.
В аэропорту память обостряется, как будто ей, суке, доставляет особенное удовольствие возникать из ниоткуда в тягучие минуты ожидания, она, как уличная торговка, достает из закромов все самое ценное, что у нее есть, лишь бы привлечь внимание прохожего, хватает тебя за руки, ты пытаешься увернуться, ускоряешь шаг, но вместо спасительного безлюдного переулка оказываешься в ее лавке, она усаживает тебя в металлическое кресло с видом на взлетно-посадочную полосу и начинает швырять в лицо давно забытыми фактами. Память одного с тобой возраста, но помнит гораздо больше и этим своим знанием бесстыдно пользуется.
С тех пор, как она ушла, я ни разу не был в Париже, но сейчас вместо рева взлетающих самолетов вдруг отчетливо услышал бестолковую игру пианиста в бистро на Монмартре, с удовольствием вдохнул аромат лукового супа, от одного названия которого меня раньше тошнило, и, закрыв глаза, снова увидел знакомый силуэт. Я понял, что забываю ее лицо, но еще не понял - хорошо это или плохо.
Пил Хайнекен, слушал объявления о посадке, а во рту чувствовал терпкую сладость портвейна и соленый вкус своей же крови, когда она в порыве ярости со всей силы залепила мне в челюсть после какой-то идиотской шутки, а потом, извиняясь, остервенело целовала и срывала с себя одежду. То было наше первое утро в Лиссабоне, и я с ума сходил от ее перепадов настроения.
Я услышал пугающий речитатив, который хриплым голосом выжимал из себя слепой нищий, зашедший в вагон метро на станции Мартим Мониш, почувствовал, как она своей рукой накрыла мою и носом уткнулась в плечо. Так близки, как в том городе, мы уже не были потом никогда. Что-то сломалось, и она, отдаляясь, уходила вверх виляющими улицами, а я полз за ней в старом сувенирном трамвае, умоляя водилу поднажать.
Понять, почему так произошло, не было времени. Я как угорелый мотался по Европе, с рейва на футбол, с футбола на рейв. В колонках замирало техно, и тут же начинал реветь стадион. Судья свистел об окончании матча, а мордоворот на фэйсе уже отодвигал свое туловище, давая мне пройти. Все смешалось, неапольские тиффози на бело-голубых цветах горланили во славу Кавани, берлинские фрики заливали в себя бухло, поджигая танцполы, головорезы из Санкт-Паули ставили раком немецкий порядок, плевать они хотели на штампы, римские телочки отплясывали под дикую попсу, им вообще было срать на все.
Когда она ушла, я дал конкретного чувака из Зомбилэнда, кое-как выбирался по утрам на работу, отсиживал гребаные восемь часов, уставившись в монитор. Пытка с перерывом на обед заканчивалась, куском засохшего говна я отламывался от компьютера, выметался в сраную московскую слякоть и, вооружившись штыком водки, до глубокой ночи топтал склизкое дерьмо столичных переулков. Выходные проводил в карцере собственной квартиры. Первое время телевизор соединял меня с внешним миром, потом я в пьяном угаре метнул в него пустой бутылкой.
Бутылка не разбилась, телевизор разбился.
Я лежал на диване и слушал тишину спальных районов. Телефон иногда звонил, но потом совсем перестал.
Я лежал на диване, потом засыпал.

Неделю назад попросил уволить меня по собственному желанию. Розовощекий начальник ослабил галстук, кричащий, что он готов сосать за карьеру, расстегнул воротник рубашки цвета ничтожности и скривил свое вечнодовольное я-на-позитиве ебло, невольно показывая, что к такому развитию сюжета он не был подготовлен.
- Ммм, а можно узнать, в чем причина такого решения?
Он даже не вставил в предложение ни одного английского слова. Будь он в приподнятом настроении, его вопрос прозвучал бы примерно так:
- Мм, а можно узнать, на что рилаишься?
Ну, в общем, да. Можно.
- Это личное, - что в переводе значило "Все заебало".
Все, действительно, заебало.
Будущее казалось просто напыщенным словом, думать о нем было скучно. Денег хватало, чтобы не работать примерно год или чуть более того, хотя думать об этом тоже было скучно. Помню однажды она сказала - "Давай когда-нибудь уедем отсюда!", а я спросил - "Навсегда?", а она ответила - "Давай уедем на год, а потом посмотрим". Я тогда замолчал, мысли уперлись в стену конкретики, а она просто лежала, закрыв глаза, и мечтала. Потом она открыла глаза и сказала - "Давай купим проигрыватель для пластинок!".

Я поднялся и пошел в самолет, в заднем кармане джинс лежал загран и билет в Берлин. На этот раз в один конец.

YOU ARE FUCKING BASTARD!

Черт, похоже, я и правда гребаный ублюдок.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Лейт Уок

В Эдинбург можно задешево доехать на автобусе от Виктория Стэйшн, билетами там барыжат чехи. Может, еще кто торгует, но я брал у них. Кроме двух операционисток в офисе на задворках вокзала сидел подтянутый, как жопка лыжницы, старикан и указывал всем, куда им идти и что им делать. Операционистки никуда не спешили, а я прикидывался, что деда не понимал. Он был владельцем этой шарашки, а потому имел полное право выписать мне билет лично.
Дед припомнил мне 1968 год, танки, Massenvergewaltigungen, которыми прославились на всю Чехословакию советские солдаты и которые, быть может, распространялись на его жену, хотя старикан спохватился и не решился дальше развивать эту тему.
Я не присел на непредложенный мне стул, а так и остался стоять перед конторкой, попивая из банки черный, как вакса, стаут Мерфис. Дед закряхтел и постучал нестриженным заскорузлым ногтем по икеевской столешнице.
- Тридцать пять фунтов, молодой человек.
«Ах, ты ж падаль», - подумал я, протянул старику деньги, взял билеты и был таков.

( Read more... )Каков я был, дедок так и не узнал, а вдаваться в подробности жизни моей оккупантской семьи в Чехословакии я не стал. До отправления автобуса оставалось полтора часа. В киоске я купил большую цветную газету с Паоло ди Канио на первой странице. Почитал его интервью, особый интерес журналиста вызывала моральная составляющая карьеры Паоло. Пойманный в руки мяч перед пустыми воротами и отыгранным травмировавшимся вратарем, знаменитые зиги за Лацио. Все правильно, кому интересны беседы со святым Кака, хотя, в принципе, любопытно было бы узнать, как господь Бог помог ему не потерять девственность до двадцати трех лет. А ведь парнишка еще до женитьбы огреб кучу бабла, которую в Милане есть, где потратить.
Выкинув смятую жестянку в кусты, я направился в магазин, в девятичасовой дороге по-любому возникнет необходимость бухнуть. У входа в супермаркет меня подловил малолетний кент в фанатской парке до колен.
- Чувак, купи ящик Стеллы пацанам, нам не продают, - сказал он и протянул мне деньги.
Из темноты на меня глядело четыре пары злобных, как фанаты Миллуола, глаз. Одна пара просто висела в воздухе, поэтому я легко распознал в карапузе ниггера. Взяв бабки, пошел в магазин. Ублюдки, честно говоря, выглядели довольно грозно. Тот факт, что я лет на десять старше самого взрослого из них, не прибавляет весу пиздюлям, которые я теоретически мог им выписать. А вот то, что эти мелкие жлобы все, как на подбор, гребаные психи, добавляло мне обдуманных опасений и джентльменской сговорчивости.
Я сидел на втором ярусе двухэтажного автобуса, которым умело рулил пухлый розовощекий словак. Через полчаса после выезда из Лондона на трассу наконец-то выполз настоящий британский туман. Хорошо, что в автобусе был сортир, а не то, выйдя на обочину отлить, я б испугался тому, куда делась эта самая обочина, не видно было ни черта, ехали в молоке. Компанию в дороге мне составили три бутылки Стеллы, которые я предупредительно, еще в магазине присвоил себе из пацанского ящика. Если ты в некоторой степени конформист, это еще не повод забывать про собственное брюхо.
Я пошел отлить. Примерно в таком же крошечном вонючем туалете Марк Рентон пускал по вене дозу чистейшего порошка по дороге из Эдинбурга в Лондон. Мой автобус двигался в обратном направлении. Возвращаясь на свое место, я впалил любопытную сцену. Одна из многих ехавших с нами в автобусе китаянок втиснула свое блиноподобное лицо между спинок впередистоящих кресел и, открыв, насколько это было для нее возможно, свои глазенки, наблюдала, как два сопляка смотрели на айподе порнуху. Когда я проходил мимо, китаеза резко откинулась назад и притворилась спящей. Я подмигнул пацанятам, мол, у вас наклевывается партнерша, не щелкайте пастью. Однако парни предпочли наслаждаться сиськами с экрана вместо того, чтобы окучить спутницу в страдающей от отсутствия макияжа действительности. Мне их не в чем было упрекнуть.
Когда я разлепил пересохшие от пьяного сна глаза, уже рассвело. За окном проносились покрытые зелеными лугами холмы, на которых мирно пощипывали траву овечки. Точно, как на картинках в журнале "Вокруг света". Глядя на них, можно довольно здраво рассуждать о смысле существования, который, возможно, состоит в том, чтобы соответствовать сложившимся стереотипам.
Центральная улица Эдинбурга называется Принцесс Стрит. Улица по нашим меркам небольшая, но по-европейски уютная и тематическая. С одной стороны – вид на главный замок города и монумент Вальтера Скотта. С другой – магазины на первых этажах древних, как сам Эдинбург, зданий. В первом попавшемся Старбаксе у меня сорвало днище, так что я даже не побрезговал помыть в раковине жопу. Позже я где-то читал, что в этой кофейне писалась книжка про Гарри Поттера. Это не делает заведению чести, что и подтвердила оставленная мной куча дерьма.
Взяв баттл пива, я вышел на променад, хотелось щуриться на солнце и наблюдать за прохожими. Я согрелся и деструктивные мысли, вызванные тяжелым автобусным похмельем, бесследно исчезли.
На Принцесс Стрит не происходило ничего интересного. Вот мимо прошел упитанный клерк в белой рубашке и расстегнутом сером плаще, подмышкой он нес толстую и, видимо, очень информативную газету. Пара дряхлых стариков в смешных ботинках, кларксы или еще какие британские утюгообразные башмаки. Девушка в школьной форме в клетку. Туристы со зрачками объективов, безразлично осматривающими мокрую после дождя мостовую. Рабочий в спецодежде, бегущий вдоль обочины за автобусом, как будто это последний автобус в его жизни и еще одного шанса прокатиться на даблдекере он никогда не получит. Меня это "никогда" немного испугало, я кинулся вслед за мужиком, и вот я сижу на втором этаже автобуса, на самом переднем сиденье, попивая местный лагер, а водила ловко вписывается, практически не оттормаживаясь, в узкие повороты. Изредка на маршруте нашего следования попадаются предметы современного искусства, от которого в Европе можно спрятаться только на Украине, вроде металлического жирафа, который мне, кстати, понравился.
Цвета Эдинбурга – коричневый, серый, черный. Только раскрашивают город здесь не грязь или землистые лица местных жителей. Таким Эдинбург делают дома, мостовые, свинцовая вата неба, сковывающее тело дыхание Северного моря... Суровый уют деревянных бараков на берегу залива, в которых рыбаки заваривают в железных кружках сводящий своей крепостью скулы сладчайший чай, пожилая женщина с сияющими глазами за стойкой бара, куда каждый день приходит один и тот же дед с собакой. Ты невольно фантазируешь, как этот самый дед на этом самом месте наблюдал по телевизору за Арчи Джемиллом, забивающим сборной Англии, и как один за одним уходили из жизни его друзья, и как в новом веке он остался совсем один, скоро и он уйдет, а фасад паба по-новому выкрасят зеленой краской и он заживет своей новой жизнью, которая ничем не отличается от старой.
Мы въехали в Лейт. Я хотел видеть своими глазами торчков Ирвина Уэлша, заливы Северного моря, стадион Истер Роуд, снова торчков и их изможденных на скудном социальном пособии блядей.
Я хотел своими глазами увидеть, как Хиберниан разделывает на глазах лейтской публики беспомощный Хартс. Во многом благодаря Уэлшу я надеялся именно на такой расклад в сегодняшнем дерби. На фотках в интернете Истер Роуд, домашний стадион Хиббис, вмещал, казалось тысяч тридцать пять. На деле оказалось всего пятнадцать.
На улице быстро темнело. До игры оставалось два часа. На подходе к стадиону попадались редкие прохожие. Утосанный пацан в килте с голыми худыми ногами стрельнул у меня сигарету.
В окнах домов стал зажигаться свет. В одной из комнат на первом этаже я разглядел на стене плакат Trainspotting. Я допил очередную банку пива. Казалось, что вот сейчас в свете фонаря покажется усатый Бегби и, нарисовав на лице безумную улыбку, ткнет меня в ебало бильярдным кием. Увидев вывеску бара с надписью "Бар", я зашагал быстрее. На входе висел листок бумаги: "no football colours". Я соблюдал правила, пришел на праздник во всем черном. В баре собралась приличная толпа, все орали и ржали, как болельщики ЦСКА. Пурпурных футболок Хартс видно не было, как, впрочем, не было заметно и зеленых цветов Хиббис. Но по флагам за стойкой бара я понял, что попал в нужное место. Дядя Уэлш одобрил бы мой случайный выбор. Взяв на баре пинту Гиннесса, я пристроился у окна и стал смотреть, как местные отморозки катали шары за игрой в пул. Ко мне подошел коротко стриженный и резкий, как понос, чувак.
- Awright. Aye... What ur ye daein? Ur ye fuckin Weedjie?
Можно было легко подумать, что чувак говорит со мной по-немецки. Но я смотрел кино Дэнни Бойла, этого хватило мне, чтоб отрицательно помотать головой. Как оказалось, парень спрашивал у меня, не из Глазго ли я. А потому одобрительно растянул губы, когда я ответил, и пригласил меня сыграть с ним в пул на пиво.
Пока мы играли, он что-то говорил, я почти ничего не понимал, но на всякий случай сразу отметил, что поддерживаю коммунистов и Хиберниан.
Играл я дерьмово, но чувак играл еще хуже. Проиграть коммунисту было для него, видимо, не зазорно. Он купил мне пиво и, хлопнув по плечу, прогавкал:
- Awright, brar! Ye ur piece ay communist's cunt!
Так я поладил с болелами Хиберниана. Выполняй определенные правила, будь внимателен, следи за языком, и никто тебя здесь не тронет. Так мне показалось, во всяком случае.
На Истер Роуд крепко шизили фанаты обеих команд, за ними было наблюдать намного интереснее, чем за игрой – там футболисты старательно возили по полю груженую дерьмом тачку. Что Хартс, что Хиббис – третье колесо в шотландском мопеде.
Зеленые сливали игру, болельщики тянулись к выходу. Фаны Хартс выломали пару кресел и швырнули их по направлению к полю. Я курил и думал о том, что уэлшевские парни ходили сюда не игрой наслаждаться, потому что получать кайф от такого говна может только последний мудила.
Во время матча я не пил, поэтому со стадиона выписывался в таком же состоянии, в котором обычно выходишь с Лужников: накидываешься перед игрой, прекращаешь за полчаса до матча и потом после игры плетешься сквозь коридор мусоров с трехчасовым похмельем, с ужасом заглядывая в пасть стоящим по обе стороны коридора лошадям, стараешься вжаться в центр потока, чтоб голодное животное не откусило голову, в это время болелы издеваются над ментами, самые смелые щипают лошадей за морду, те вскидываются, мусора-наездники едва не падают на заплеванный и загаженный навозом асфальт, фанаты ржут, а менты сужают коридор.
На Истер Роуд – никакой конной полиции, все было спокойно, как после игр Торпедо на Автозаводской. Большинство болел казались безобиднее кузьмичей. Те на алкогольном кураже могут хотя бы помять щщи своими рабочими кулаками.
Я зашел в уже знакомый мне паб, опрокинул кружку сидра, немного поводил жалом и пошел к Лейт Уок. У выхода на улице терлась пара бритых чуваков, на ногах белые кроссовки, куртки Стоун Айленд, сигареты в руках. Все по правилам: на лугах – овцы, в Лейте – фанаты. Я проследил взглядом за сигаретой, которую один из парней ловким щелчком отправил в окно паба. Окурок нарисовал в воздухе дугу, ударился о стекло и плюхнулся на асфальт. Вслед за окурком на асфальт отправился я, когда второй мудила неожиданно всадил мне в скулу увесистый кулак.
- Fuckin' Hibbs! - рявкнул чувак и, перед тем как съебаться, ткнул меня напоследок ногой в живот. Успел заметить, что говнюк носит гребаные Фред Перри. Хорошо, что бил с левой, думал я, медленно вставая с мокрого тротуара. Но вслух сказал только:
- Блядь, ну и говно.
Мне стало себя немного жаль. После римских каникул прошло не так много времени, я столкнулся с хуевой тенденцией. You are fucking bastard.
Из паба вышла пара мужиков. Молча посмотрели вслед чувакам из вражеского моба. Кто-то протянул мне пинту пива. Я осушил бокал. В туалете умыл харю и почистил одежду. Пузо не болело, но правая скула быстро окрасилась в цвета Хартс.
Да и хрен с ним, главное, зубы на месте. Всегда, блядь, боялся за зубы.
В хорошем настроении я двинул на Калтон Роуд. Хотелось приятно окончить вечер. На свои физические возможности я особо не рассчитывал, а бить в отместку попадавшихся по дороге детей мне не позволял страх получить в жбан от местных копов.
Мне было приятно рассекать по местным улочкам, в брусчатке которых тепло отражался желтый свет фонарей. Бывают места и враждебнее. Я с детства привык ездить в незнакомые мне города, врубаться в чужие, недружелюбно настроенные спальные районы, где между бетонных коробок пряталось футбольное поле, на котором мы месили болото с местной футбольной командой в чемпионате страны в своей возрастной категории.
Мне редко везло в конце сезона. Даже если моя команда выносила всех вперед ногами, как в той выездной игре в Орле, мне все равно не везло. Спасшись от вылета в последнем туре, на размокшем от ноябрьского дождя огороде я получал в голеностоп пару гвоздей с шестишиповых адидасов и уезжал домой в гипсе. А ровно через год, в ноябре, на убитой поляне родного стадиона при счете ноль-ноль, в центре поля в порыве ничем не объяснимой детской ярости я неудачно включал косу, и меня привычно заматывали теплыми бинтами в холодном помещении травматологического отделения.
Я тяжело переживаю конец сезона, прямо как тогда в Эдинбурге. Хиббис сливают Хартс, мне наваливают по щщам, но жизнь продолжается и, периодически ощупывая похожую на баклажан скулу, я иду на Калтон Роуд.
Примерно в том месте, где в начале фильма «На игле» МакГрегор сматывается от охранников, находится довольно смрадная дыра, Пиво Кафе. Очевидно, здесь наливают пивас, и до трех часов ночи человек с приставкой «диджей» колдует над пластинками, обстановка дружелюбная и располагающая к общению.
Внутри было темно, на диванах валялись полуживые бухие тела и наслаждались приятной музыкой. Я взял на баре пинту темного и подсел за один из диванчиков.
Напротив меня спали два типа, между ними сидела рыжая баба и гладила обоих отморозков по макушке. Перед ними на столе я насчитал шестнадцать пустых бокалов. Когда я зафиксировал в голове эту цифру, рыжая посмотрела на меня и сказала:
- Пивом не угостишь?
- Угощу.
- Ну, так вперед.
- Садись ко мне, я тебя почти не слышу.
Рыжая осторожно, стараясь не разбудить своих друзей, выбралась со своего дивана и села рядом со мной. Отпила пару глотков из моего бокала. Чуваки напротив тем временем привалились плечом к плечу и спали дальше. У одного из них в уголке рта надувался пузырь из слюней. Я загипнотизировано смотрел на этот пузырь. Когда он, наконец, лопнул, я пошел к бару. Взял пару лагера и вернулся к рыжей. Она молчала.
- Говорят, у британцев плохие зубы, - начал я.
- Может быть.
Разговор не ладился.
- Я это сказал, чтоб ты улыбнулась. Ну, типа показала свои красивые зубы и опровергла то, что я сказал.
- Да мне все равно.
- Пойдем отсюда?
- Ну, пойдем.
Мы вышли на улицу.
- А как же твои друзья?
- Это не друзья, просто пиво вместе пили. Вина хочется.
Мы зашли в магазин и купили бутылку красного. На улице было сыро. Казалось, влагой, висевшей в воздухе, можно напиться. Далеко внизу слышался шум проезжающих поездов. Мы пошли в сторону вокзала. К железнодорожным путям вели узкие крутые лестницы, на которых убиться было легче, чем не убиться.
Мы сидели на скамейке, передавали друг другу бутылку и смотрели на проходящие поезда. В это время суток их было не очень много.
- Если бы у нас было расписание, могли бы сверять с ним время, когда поезда проходят. Как трейнспоттеры, - мимо как раз проехал пассажирский состав.
- Да ну к черту, - сказала рыжая и забрала у меня бутылку.
- Ты чего такая угрюмая все время?
- А с чего бы мне радоваться. У меня все, как бы это сказать, ровно. Вот, скоро дождь пойдет, наверное.
- Вам-то к этому не привыкать.
- Как можно к дерьму привыкнуть?
Мы сидели и ждали, когда из-за поворота вынырнет очередной поезд.
- Ты «Клей» Ирвина Уэлша читала?
- Неа.
Мы замолчали.
- А что там было? – наконец, спросила она.
- Ну, был там момент, когда парни пошли на футбол, тут в Эдинбурге, на дерби, Хиберниан против Хартс… Ты за кого, кстати?
- Срать я хотела на футбол.
- Ладно, неважно… Я так понимаю, у тебя сейчас амебный период. Тебя сложно заинтересовать.
- Нет, мне интересно, - выражение ее лица было настолько безразличным, что она даже не врала. Ей просто было все равно, что говорить.
- Так вот, один из чуваков в той книжке, а все они были фанами Хиббс, пробрался под видом стюарда к трибуне Хартс и устроил их болельщикам ад боли.
- И что?
- Мы с друзьями как-то на футбол в Рим ездили… В общем, там мы несколько дней перед матчем бродили по городу, заходили в бары, знакомились с людьми, и всем говорили, что болеем против Ромы, а там каждая собака за Рому болеет, и никто нас сначала не тронул даже. Но мы же ехали в город, где полно диких фанатов, мы об этом слышали, во всяком случае… В конце концов, после игры мне все-таки надавали по щщам, в обоссанном туалете какого-то бара.
- Это ты там получил? - она повернулась ко мне и смотрела на мою покрасневшую скулу.
- Нет. Это сегодня уже, в Лейте…
Тишину разорвал шум проезжающего поезда.
- А здесь? Чего ты ждал от этого города?
- Что люди здесь без нужды не улыбаются, что дома в спальных районах похожи на советские коробки, что город серый и холодный, что здесь могут отоварить за просто так, как и у нас…
Я поежился от порыва холодного ветра и коснулся пальцами ноющей скулы.
Из кустов вылез бездомный пес, сел напротив и уставился на нас.
- Посадишь меня на такси? Мне в Муирхаус.
Мы выбрались на пустынную дорогу и медленно пошли по обочине.
- А тебе куда? – спросила она.
- Для начала – выпить.
У бара на перекрестке стояла свободная машина. Рыжая открыла заднюю дверь и залезла внутрь, потом посмотрела на меня и похлопала ладонью по пустому сиденью рядом с собой.
Я нерешительно переминался с ноги на ногу.
- Парень, так ты едешь или нет? – рявкнул водитель.
- Нет. Пока.
Задняя дверь захлопнулась, и машина покатила прочь. Я немного постоял на месте, вдыхая холодный северный воздух. Потом зашел в бар и взял пинту Гиннесса.
Дома меня уже давно никто не ждал. Я вспомнил ее. Это единственное, что мне оставалось. Память никогда не заменит живого человека, когда речь идет о чем-то позитивном, а вот в плане негатива эта сука достанет тебя, где бы ты ни был. Дерьмо, - подумал я, - надо было ехать.
Часы за стойкой показывали 3:45 ночи. Сезон заканчивался, я хотел просто идти по этому городу и пить свое пиво. И еще, пожалуй, мне не хватало сочного поджаристого куска мяса. И больше ничего, совсем ничего.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Остбанхоф

Я прыгаю в вагон S-Bahn на станции Хакешер Маркт и просто охуеваю от количества молодежи внутри. Вагон почти битком.
Это Берлин, суббота, два часа ночи.
Спиной прислоняюсь к дверям в том месте, где прислоняться запрещено, и глотаю ледяной Бекс. Напротив чувак в дредах закуривает сигарету. Я бы тоже покурил, но гребаный совок внутри меня не позволяет делать это в метро. Стайка молодых немок с избытком косметики на лицах решительно напитывается от ходящей по кругу бутылки мартини. В проходе танцуют два негра. Мимо меня идет чувак в шляпе и вязаном свитере с красным укуренным оленем в районе грудной клетки. Чувак держит в руке кружку с пивом. Поезд качает на повороте, он спотыкается и проливает полкружки мне под ноги.
- Sheisse!
Ну, в смысле, - "Блядь, дерьмо!"
Потом смотрит на меня, ржет и извиняется. Я тоже ржу и глотаю Бекс.
На Александерплатц вагон забивается под завязку. В берлинском метро час пик в субботу ночью. Все бухают и орут.
Дико круто.

( Read more... )На Остбанхоф меня выносит на платформу мощным потоком тусовщиков, вагон пустеет наполовину, остальные едут на Варшауэр, чтобы растечься пьяной массой по барам Фридрихсхайна.
Выхожу на улицу Парижской Коммуны, цепляю бутылку Бекса и сворачиваю направо. В переулке темно, фонари разбиты. Иду вперед, ориентируясь на огни такси, лампочкой Ильича указывающие путь. Немецкие ругательства, как пули, отскакивают от стен домов. Пахнет шмалью и карри.
Очередь растянулась метров на триста. В ней сотни человек, а, может, и тысячи. Немцы, турки, бритосы, голландцы, итальянцы, испанцы, бразильцы, кого тут только нет. В очереди в Бергхайн говорят на всех языках мира. Круто потусоваться можно уже здесь, но попасть внутрь, конечно, несравнимо круче. Вариантов несколько - честно простоять часа три, пропитаться интернационалом, убиться в говно и с малой вероятностью пройти в клуб или занять место, как в районной поликлинике, и уехать на пару часов на Симон-Дах-Штрассе с целью уделаться в Астробаре, потом вернуться и с той же малой вероятностью попасть на дэнс. Есть еще тема рвануть вперед с кирпичным ебалом и на дерзких щщах попытать удачи. Я выбираю последнее. Авось пизды не получу, все-таки Европа.
Стометровку прохожу абсолютно без сопротивления. Внимания никто не обращает, все выпивают, общаются, тихо семенят пингвиньим шагом и раскуриваются. На второй сотне поджидают мелкие проблемы.
- Эй, ты!
- Эээ, чувак...
- Слышь, мы тут стояли.
Про себя посылаю всех подальше, изо всех сил сохраняю невозмутимое ебало и пру вперед с уверенностью Т-34. Бекс заканчивается.
До финиша, то есть, до заветных дверей, остается уже метров пятьдесят, и кто-то сбоку крепко хватает меня за локоть.
- Эй, мудила, ты что-то потерял?
Дерьмовое начало. Оборачиваюсь, прожектор с Бергхайна высвечивает моего героя, как балерину на сцене Большого Театра. Два метра в вышину, метр в ширину.
Врать не буду, Рэмбо во второй части возился с таким минут двадцать, а я даже и пробовать не буду.
- Слышь, блядь, че за расклады? - от страха выпаливаю я по-русски.
Он непонимающе ведет жалом и, слава яйцам, не вырубает меня сразу.
- Слышь, вон мои друзья, - я тычу вперед в незнакомых чуваков, - я с ними, релаксни, мэн.
Он бормочет извинения, все-таки Европа. Пронесло.
Я протискиваюсь вперед на несколько метров и, притворяясь невидимым, встаю рядом с моими мнимыми друзьями. Лезть дальше уже невозможно, остается ждать очередь, но отсюда теперь не долго. Минут двадцать.

Фейс в Бергхайне – адский ад. Мужик, который решает, пройдешь ты или нет, легенда. Счетчик крутости татуировок при наведении на него шкалит на уровне "Мэнсон покуривает", стрелка пирсингометра упирается в максимальное деление "мечта вэдэвэшника". Если снять все девайсы с его лица и сдать в металлолом, можно обогатиться. Его дрэды демоничны, его голос суров и непреклонен. Он здесь судья и господь Бог, который приказывает, кого осчастливить, а кого раздавить. По бокам его верные цепные псы, огромные амбалы с бритыми шрамированными затылками, крепкими бицепсами и непроницаемыми лицами.
Поворот головы, быстрый взгляд сверху вниз, приговор.
- Не проходите!
Три чувака передо мной понуро сваливают в местечко попроще.
Следующий – я.
Гордо вскидываю жбан и легким служебноромановским движением от бедра делаю шаг навстречу судьбе.
Я В БЕРГХАЙНЕ!
Хуй там.
- Чувак, ты не проходишь!
Для таких случаев у меня есть заготовка, что я прилетел из Москвы специально на эту тусу и завтра мой самолет обратно.
Суетливо проталкиваю тему.
Судья Дрэд кивает псам, которые уже рвут поводки в моем направлении. Повинуясь инстинкту самосохранения, отхожу в сторону и, прикуривая сигарету, смотрю, как два здоровых педика проходят внутрь. В очереди сотни, а, может, и тысячи. И все они приехали в Берлин специально на эту тусу.
Блядь, дерьмо! Ну, в смысле, Sheisse!
Если я сегодня не попаду в Бергхайн и не услышу Пола Калкбреннера, то можно пойти и убить себя о Берлинскую стену, в том месте, где Брежнев целуется с Хонеккером, хуже не будет.
- Что, не пустили? - интересуется отрицательный персонаж из второй части Рэмбо. Его очередь подойдет минут через пятнадцать.
- Как видишь.
- Дерьмо.
- Согласен.
- Сигаретой угостишь?
- Могу.
Протягиваю ему пачку Лаки Страйк.
- Попробуй еще раз, может, повезет.
Других вариантов нет, пропускать тусу никак нельзя, поэтому я снова влезаю в очередь. Рядом со мной стоит двухметровый негр в красном пальто. Он даже не смотрит по сторонам, его взгляд устремлен в одну точку, туда, где в больших окнах здания бывшей электростанции ошалело мечутся огни Панорама-Бара.

Через пятнадцать минут толпа выплевывает меня на фейс.
- Твою мать, чувак, я же тебе сказал, что ты не проходишь, - Дрэд явно меня запомнил.
- Если я не прохожу, то я сейчас пойду и убью себя.
- Мне все равно.
Чувак кивает амбалам.
- Блядь, я не шучу! - выкладываю я свой последний козырь.
Дрэд задумчиво щупает бородатый подбородок.
- Ладно, проходи.

Я стою у бетонной стены, в одной руке водка с энергетиком, во второй сигарета, футболка липнет к телу, пот стекает со лба. Вокруг меня мощный дэнс, толпа танцующих людей, живое море забывшей обо всем человеческой массы. Я только что оттуда, мне нужно передохнуть. Калкбреннер сводит треки, и сотни рук взлетают вверх. Делаю глоток водки, затягиваюсь сигаретой. Музыка взрывает меня, сносит башню. В данный момент я покорил личный пик Коммунизма, достиг максимума своей функции, где производная жизни равняется нулю, прошел точку невозврата. Прямая существования сломалась и двумя лучами расколола все на ДО и ПОСЛЕ. В прошлом остаются мутные московские будни, злые колючие лица, промозглая осенняя безысходность, грязью налипшая на бывшие когда-то белыми сникерсы. Отвратительная окутывающая меня реальность распадается. Все это там, в старой полуплоскости. ДО. Что будет ПОСЛЕ, я не знаю. Лазер указывает дорогу, я расставляю руки в стороны и неуверенно иду. Наощупь. Не важно, где окажусь в итоге, важно просто идти. Двигаться. Что я и делаю. Сначала медленно, потом чуть быстрее, еще быстрее, еще... И вот я уже танцую, а вокруг сотни людей. И мы танцуем все вместе в едином порыве, а Калкбреннер рвет саундом, и жизнь стягивается в точку. Я – здесь и сейчас! В эту секунду!
Рядом дэнсит техновикинг, он снял футболку и остался в черных кожаных штанах и мрачных пугающих сапогах. За его спину и плечи свастикой цепляются татуировки. В паре метров демонит чувак, ему под пятьдесят, из одежды на нем только черные кожаные трусы, высокие армейские ботинки и металлические цепи. Около стены два инвалида в креслах-каталках, дуют пивас и двигают головами в такт музыке, у одного нахрен искореженное тело, что не мешает ему отличнуть выпускать своего беса. Британские фрики в сдвинутых на затылок шляпах и пиджаках с закатанными рукавами выжигают танцпол. Немцев плющит под музло, турки сходят с ума, бразильцев убивает. Музыка взрывает земную кору и сдвигает континенты, страны соединяются, образуя единое государство - Бергхайн. Мы все – его жители, и наш гимн – берлинское техно.
Я поднимаюсь по лестнице, настойчивый бас лучшей в мире акустики Funktion One бьет в самый центр черепной коробки, я чувствую, как под ногами вибрируют железные ступени. Прохожу по коридору и попадаю в Панорама-Бар. Справа от входа дэнсят геи, не те смазливые гомосеки, которых так любил Уильям Берроуз, а настоящие матерые пидарасы, закованные в кожу и железо. Огромный негр, гроза качалки, демонстрируя всем свои железные мускулы, зажимает у перил мелкого чувака. Тот радостно мечется в мощном захвате и трется спиной о черную грудную клетку.
Иду к стойке, мужеподобная барменша с бритой башкой мешает коктейли.
- Чего тебе?
- Водка-рэд-булл.
Мощной рукой она хватает бутылку Русского стандарта и ввинчивает содержимое в стакан со льдом, добивая до верха энергетиком. Не удивлюсь, если в свободное время она разделывает говяжьи туши на рынке в виде хобби.
Цепляю бухло и уминаюсь в танцпол.

Обессиленный, выдавливаю себя на лестницу. Я опустошен. Выжат, как гребаный тюбик зубной пасты. Подпираю насквозь исписанную стену, роюсь в мятой пачке и с трудом выуживаю последнюю сигарету. Закуриваю с третьей попытки, трясет руки. Откуда-то сбоку выныривает бойкая девчонка в свободных хопперских штанах и защитного цвета футболке.
- Дай прикурить.
Щелкаю зажигалкой, она тычется тонким косяком в пламя, жадно вдыхает. Тянет ганджубасом.
- Сам откуда?
- Из России.
Она делает еще напас, протягивает мне косяк. Я мотаю головой.
- Неохота.
- А я из Канады.
- Круто.
- Здесь охуенно.
- Ага.
- Ты первый раз?
- Не.
- Супер.
- Ага.
Она роняет окурок на бетонный пол и давит его старым покоцаным адидасовским кроссовком.
- Что-то ты какой-то вялый.
Согласно киваю.
- Я больше не могу.
Она внимательно смотрит на меня и неожиданно по-взрослому произносит:
- Ты ошибаешься!
Мы молчим некоторое время, потом она бросает на прощанье:
- Я танцевать, - поворачивается и уходит.
Я съезжаю на пол и смотрю в одну точку. Внутренние ресурсы исчерпаны.
В городишке моего детства был один приличный клуб. Приличный, потому за все время существования там вроде бы никого не убили. Шли девяностые, я учился в десятом классе, смешная электронная музыка медленно проникала в российскую глубинку. В приличный клуб однажды приехал диджей Санчес, скорее всего, тот самый, который сейчас шпилит по четвергам в Пропаганде. Что он забыл в нашей дыре, было загадкой. В клуб ломились многие. Как я прошел, мне сейчас непонятно. На всю мелочь, которую скопил мой карман, купил себе стакан самого дешевого пива и с этой драгоценной ношей вписался на танцпол. Санчес рубил, что надо. В разгар вечеринки какой-то мудак вскрыл баллон "черемухи", в моем городке такое было в порядке вещей. Посетители разочарованно, но без паники, эвакуировались, а я остался и еще десять минут, натянув на нос водолазку, давал дэнса в этой газовой камере. Потом пришел охранник и сказал, чтобы я тоже валил. Тон его сообщения и недовольный вид дополняли мессэдж негласным "...а то получишь пизды".
Я сижу на лестнице в Бергхайне и вспоминаю этот случай, лицо само собой расплывается в улыбке. И я понимаю, что действительно ошибаюсь. Иду в туалет, мою рожу под холодной водой и врезаюсь в пульсирующую толпу. Время замирает.

В шесть утра выхожу из Бергхайна. Утро бьет наотмашь по ебалу и норовит вмазать по почкам. Струей свежего воздуха перешибает дыхание, ноги подкашиваются, и немного кружит голову.
- До скорого, - бросаю я охраннику.
- Давай, пока, - улыбается он и сипает кофе из пластикового стаканчика.
Добираюсь до такси и валюсь на заднее сиденье.
- Куда едем? - спрашивает водитель-турок.
- В Вомбатс.
Вомбатс - это мой хостел.
Чувак интересуется, хорошее ли было диско, одновременно вдавливая педаль в пол. Я отвечаю, что диско было охуительное и открываю окно. Мы выезжаем на Франкфуртер Аллее и едем по пустому проспекту, я высовываю голову и глотаю Берлин.

В хостеле душно и воняет носками. Толстяк из Бразилии, протусовавшийся вчера весь вечер в своем фейсбуке, храпит и дугой выгибает верхнюю полку кровати. Около окна аккуратно посапывают две взбалмошные австралийские крошки. За ночь моего отсутствия подселили то ли японца, то ли корейца, компактно сложившегося в позе лотоса на кровати у двери. Рядом спит его ноутбук, бессознательно подмигивающий красным. Я ставлю бутылку минералки у изголовья кровати и, забывая раздеться, перехожу в спящий режим.

Перезагружаюсь за шесть часов. Открываю глаза, резкость наводится на бутылке Виттель. Делаю жадный глоток. За столом уже вовсю фейсбучит бразилец, австралийские крошки делят душ, азиат в глухом проебе.
- Доброе утро, - не отрывая взгляда от пляжных фото каких-то сучек, говорит мне толстяк.
- Хэллоу, бля.
Крошки шумно выписываются из ванной.
- О, привет!
- Где был?
Вопросы, как дротики с отравленными наконечниками, втыкаются в мой воспаленный мозг.
Они что-то типа сестер, но вроде не сестры. Одной девятнадцать лет, а второй, кажется, двадцать.
- Да так, дэнсил.
- Мы не видели, когда ты пришел...
- Да. Когда ты пришел?
Хватаю белое хостельное полотенце и прячусь от них в душе.

Выхожу более чистым. Бразилец злостно фейсбучит, азиат в глухом проебе, крошки уткнулись в путеводитель.
- Эй, крошки, вы кофе уже пили?
- Неа.
- Тогда пошли, здесь недалеко.

Мы идем в Коффеин Бар на Нойе Шенхаузер, он совсем пустой, крошки заказывают латте и сэндвичи, а я кофе и круассан. Потом мы выходим на улицу и садимся на подушки, разбросанные на скамейке под окном. Крошки пьют латте и уминают сэндвичи, я курю и превращаюсь в человека. Мимо проходит короткостриженная берлинка с проколотой губой, в дырявых черных джинсах и с несуразной собакой. Собака смотрит на меня и улыбается. Крошки копаются в путеводителе и о чем-то спорят. Интересуюсь, в чем проблема, говорят, что не могут решить, куда сегодня пойти. Спрашиваю, сколько времени.
Полвторого.
Щелчком отправляю окурок на проезжую часть и допиваю кофе.
ТЕХНОВИКИНГ СНОВА В СТРОЮ!
КРОШКИ, ВЫ ХОТИТЕ УВИДЕТЬ НАСТОЯЩИЙ БЕРЛИН?
LET'S DANCE!

В два часа выходим на Остбанхоф. Жарко. Я прикладываю ко лбу ледышку Бекса. Сворачиваем с Парижской Коммуны направо, крошки любопытно озираются, с обеих сторон безлюдную улицу сдавливают депрессивные здания мебельных складов, стены покрыты граффити, стекла разбиты, кое-где сыпется штукатурка.
- Куда мы идем?
- В музей.
Краем уха улавливаю мрачное дыхание Бергхайна, темный монстр тянет ко мне свои щупальца, пускает яд прямо в барабанные перепонки.
- Что за музей?
- Музей Берлина.

Без проблем проходим и оказываемся внутри бетонного саркофага, геи на релаксе жмутся друг к другу. Я чувствую острую необходимость упростить мыслительный процесс и держу курс на бар, крошки, распахнув глаза, семенят следом и обмениваются впечатлениями.
- Что-то не похоже на музей.
- Точно.
- Но все равно прикольно.
- Ага.
На стойке свечу десять евро и получаю три Бекса в пластике и пачку Лаки Страйк. Мы прячемся в полутонах у стены, на танцполе ни души.
- По ходу, рано пришли.
- Да, пошли, погуляем, а вечером вернемся, может, и людей будет больше.
- Тс! - я прикладываю палец к губам, факин Аршавин-стайл, - слушайте!
Обрывки техно, с трудом просачиваясь сквозь толстые бетонные стены, пляшут кругами на поверхности моего пива. Я вливаю в себя этот странный коктейль, улыбаюсь и достаю сигарету.
- Идем, крошки, сейчас с вами будет говорить город.
Я веду их лестницей вниз, ногой толкаю тяжелую стальную дверь. Солнце снова бьет по ебалу наотмашь, но нас уже не остановить.
DIESE STADT IST AUFGEKAUFT!
Этот город продан!
Его купили странные и больные ублюдки, неудачники и говно, чудом ускользнувшие от смертельного захвата удавки галстука. Мусор, паразитирующий на толерантности. Бесславные ублюдки, скинувшие кандалы наручных часов. Вонючий гной, не пойми откуда взявшийся в стерильно чистом обществе потребления. Панки, геи, фрики, инди киды, рокабилы, свингеры, готы, дерьмо и отстой миллионами сточных канав стекающиеся со всего мира. Вайт трэш, блэк трэш, йеллоу трэш. Этот город язвой разрывает тело Европы, вулканом техно изливаясь на поверхность.
Этот город продан, а купили его - мы!
На гребаное, блядь, пособие по безработице!
Убирайтесь из Берлина подальше, вам здесь просто нехуй делать!
Двор Бергхайна размером со стандартные шесть соток, может, чуть больше. Дачный участок эпохи сраного совка забит людьми. Они танцуют, как ненормальные, как совершенно обезумевшие от любви, лета, молодости и свободы. Их распирает. Кинетическая энергия телодвижений, подчиняясь законам физики, превращается во внутреннюю, и вокруг все закипает. За пультом Бен Клок закидывает очередной снаряд в свой техномет и к ебеням разносит это воскресное утро, тысячей разноцветных осколков осыпающееся мне под ноги.
Я снимаю футболку, одеваю темные очки и сходу врубаюсь в жесткий дэнс. Крошки мечутся рядом, выпустив наружу маленьких австралийских техновикингов. Бергхайн отвешивает увесистый подзатыльник, я оступаюсь и с головой падаю в бурлящий водоворот, в самую воронку. Выбраться оттуда невозможно.
А дальше город начинает рассказывать мне свою историю.
Я слышу его хриплый голос, прерываемый стонами разрушенных зданий, шепотом катакомб, скрежетом колес железнодорожных составов. Я слышу хохот промышленных складов, тихий плач брошенных квартир, пьяную ругань круглосуточных ларьков. Кашель ноябрьских туманов и звон пустых бутылок. Шелест аллей и крики платформ.
Когда история заканчивается, крошки отключают моего техновикинга и тащат обратно в здание. Мы проходим через первый этаж и выбираемся на улицу с другой стороны. На таких же шести сотках бар и неряшливо раскиданные вокруг него старые раздроченные диваны и кресла. Мы набираем пивас в пластике, сэндвичи и падаем на свободные места. Напротив сосутся два чувака под пятьдесят. Они одинаково одеты – тесные белые футболки, из-под которых волосатыми пупками пузырятся животы, короткие джинсовые шорты, туфли и длинные фиолетовые носки. Парни гладят друг другу седые затылки и засовывают языки еще глубже.

Через двенадцать часов я буду в Москве. Сойду по трапу люфтганзовского Боинга, окунувшись в прохладную августовскую ночь, уткнусь в хмурое заспанное лицо пограничника. Он без интереса повертит в руках мой мятый паспорт. Я вызову такси и буду полчаса прятаться в аэропорту от стремных чурок, мечтающих отвезти меня домой. Потом отрублюсь на заднем сиденье, сказав водиле, что просто очень заебался. Проснусь дома часов в двенадцать, одену новую футболку, старые кеды и выйду на улицу. Куплю стаканчик кофе, который обожжет руку через тонкий картон и газету Спорт-Экспресс, воткну плеер и отправлюсь гулять. Потому что, если и есть в этом городе что-то хорошее, то это утро понедельника. От Чистых Прудов я пойду дворами бывшей Хитровки, выйду к Солянке и оттуда до Яузы, в плеере заиграет Калкбреннер или Эллен Аллиен или какой-нибудь парень с БэПитч Контрол. Перед глазами у меня будут ночные огни Фридрихсхайна и ветер, гоняющий мусор по безлюдной платформе Осткройц, уделанные панки с Варшауэр и стены, покрытые лохмотьями старых афиш.
Мне станет грустно.

- Эй, крошки, let's dance!

ОГЛАВЛЕНИЕ

Садовое Кольцо

Я ненавижу плацкарты - в них неудобно дрочить.
Утром я охуеваю от людей в метро.
Утром я охуеваю от людей.
Я охуеваю от людей.
Я боюсь бездомных собак и темноты. У меня нет друзей и нет денег. Нет цели в жизни. Она мне нахрен не нужна. Пошла в жопу гребаная цель в жизни, ты мне не нужна!
Я ненавижу плацкарты - в них неудобно дрочить. А, черт, я это только что сказал.
Мне двадцать семь лет и я такое дерьмо, что даже страшно себе представить. Ну, давайте, типа, знакомиться. Я - дерьмо! А вы? Только по-честному.
С недавних пор меня все достало и я начал брить лобок. Подмышки-то я брил уже давно, а лобок, вот, недавно. Ха-ха-ха. Теперь мой член гребаный бритоголовый придурок. Я зову его Барни. Вообще-то это чистой воды уебанство звать свой член каким-то вымышленным именем. Настоящим – тоже уебанство. Короче звать как-то свой член - это уебанство. Но Барни мне нравится. Слово приятное. Ну и мне срать, если вы думаете, что я дерьмо, потому что называю свой член - Барни. Мне вообще срать, что я - дерьмо. Если подумать, то это не так уж и плохо, правда, думать об этом я не люблю. Я люблю курить зимой в насквозь засранном тамбуре поезда Москва-Питер. Когда окна покрыты толстым шершавым льдом, когда пальцы стынут, когда в вагоне уже все храпят как гребаные ежи. Ежи, кстати, храпят? Никогда не спал с ежами. Люблю курить и лбом тыкаться в шершавый лед, и продувать кружочки на окне, и слушать как колеса ебашут по рельсам.
Люблю думать о том, как трахаю проводницу. Никогда не трахал, правда, но думать об этом люблю. Если уделаться, как следует, бухлом, а потом расхаживать ночью по поезду и пялиться на проводниц, то попадаются очень даже ничего.
Дрочить потом неудобно.

( Read more... )В пятницу вечером я прихожу домой, включаю телек и ложусь спать. Уснуть ни хера не получается. Думаю о каких-нибудь телках, а потом рассуждаю о том, какой я никчемный ублюдок. Тут уж не до сна. По телеку показывают футбольное обозрение. Начинаю смотреть его и перестаю думать о всякой хуйне. Футбольное обозрение всегда спасает. Спасибо ему от меня лично и от Барни.
В десять вечера я встаю с дивана, гребу в кухню и наливаю в стакан Джека Дениелса на два пальца, кидаю два куба льда, беру из холодильника зеленое яблоко, разрезаю его на две части и из каждой аккуратно выпиливаю серединку. Такой я гребаный эстет. Закуриваю сигарету, включаю трэк Оливера Колецки, кусаю яблоко и делаю глоток вискаря. Фрайдэйс ивнинг стартэд. Голый сижу на табуретке и хуярю бурбон, ноги мерзнут.
За час я убираюсь вискарем. Назовете это одиночеством? Называйте, как хотите, мне срать. К тому же я не сильно-то и убираюсь. Просто выпиваю для куража. Чтоб весело было.
Правда, мне от этого ни хрена не весело.
Потом я иду и чищу зубы, и мою Барни, и сам целиком моюсь. Потом одеваю джинсы и футболку, и кеды, и толстовку. Курю на балконе и смотрю на трущобы Юго-Запада с высоты девятнадцатого этажа. Небо черное-черное, а огни высоток как светлячки. Я люблю вот так стоять один на балконе и курить, и смотреть на район. Знаете, Юго-Запад красивее всего в ноябре, когда холодно и темно.
Хотя, откуда вам знать?

Выхожу на проспект и ловлю тачку, сажусь на переднее сиденье, в тачке натурально воняет говном. Доезжаю до ближайшего светофора.
- Слышь, останови, я выхожу.
- Почему, брат?
- Потому что у тебя в тачке воняет говном.
- Э, ты че пиздишь, брат?
- Я не пизжу, у тебя в тачке реально воняет говном.
- Э, ты что, охуел?
Хлопком двери отвечаю на вопрос.
Этот город легко не любить.

Обычно я начинаю ночь с пиваса, с пинты, блядь, красного эля в пабе на Никитском бульваре. Я приезжаю туда часов в двенадцать, забиваюсь в дальний угол, пью по-тихому свой пивас и курю. Вокруг все орут, как вонючие ублюдки, и бухают, а я молча курю и смотрю на их лица. Там в пабе полно бритосов и еще каких-то мудаков, они ржут, как кони. Иногда хочется подойти к кому-нибудь и воткнуть в торец. Допиваю пивас, тушу сигарету и выхожу. Около меня бульварное кольцо и тачки, и огни, и люди. И я включаю айпод, и втыкаю наушники, и иду к Китай-Городу, по пути цепляя банку Хайнекена.
Бабы проходят мимо, смотрят на меня, как на обоссанного кота.
Дохожу до Маросейки, там уже все углы обблеваны.
Очередь в Пропаганду, придурков передо мной не пускают.
Проталкиваюсь внутрь, народу до жопы. Ору бармену ноль тридцать три пива и внедряюсь на танцпол. В меня заряжает плотное техно, за пультом какой-то гомик. По лицу лупит хлестким саундом, глаза выжигает лучами лазера. Я растворяюсь в этом фарше московского притворства, напыщености и тупости.
Выхожу на улицу покурить. На тротуаре перед входом в луже собственной блевоты ползает угашенный в говно чувак, он пытается собраться с силами и встать, немного приподнимается, но мозжечок говорит свое веское "нет", и он плюхается обратно в тошнину. Вокруг него кругом собирается толпа. Кто-то пытается помочь советом, кто-то думает вызвать скорую, кто-то смеется. Из соседнего "Бурбона" выписывается пьяное тело, минуту наблюдает за происходящим, потом входит в круг и плотно прикладывает чуваку с ноги прямо в жбан. Я докуриваю и возвращаюсь на танцпол, гомик шпилит, как небожитель.
Этот город сложно любить, но любовь не выбирают.

В три часа ночи я, как мудак, прусь в Арму. По Маросейке поднимаюсь до Покровки, цепляю привычную зеленую жестянку и, подгоняемый густым индастриалом приближающегося кольца, замикшированным назойливыми гудками таксистов, выхожу на Садовое.
- Брат, куда ехать?
- Я не ебу.
Перехожу Садовое, в переходе нассано, ларьки закрыты до лучших времен. Сворачиваю на Казакова, там тихо, фонари отбрасывают мою тень на асфальт.
В Арме заряжает бородатый хрен с какого-то берлинского лейбла и заряжает кайфово. Беру на баре водку с энергетом, выхожу на танцпол и под четкий технарь даю джигу, футболка покрывается алкогольной испариной. Вокруг меня амфороботы, все, как один, в узких джинсах, клетчатых рубашках, типовых очках рейбан-форева и длинной мотней на обритой с краев башке. Немец взрывает и сотрясает весь этот гребаный ангар из папье-маше, амфороботы, как один, делают стойку, их джинсы рвутся на жопе. Бородач кидает угля в топку и поддает жара, он рвет местную говномассу на куски, пиздюки с лукэтми бьются в экстазе, а я бьюсь вместе с ними.
Иду вперед, темп нарастает, я ускоряю шаг, перехожу на бег, быстрее, еще быстрее, и вот я уже мчусь, сломя голову. Вдруг на миг музыка замирает, я останавливаюсь и гляжу по сторонам. Диджей исчез, амфороботы пропали, вокруг никого, только обшарпанные гробы хрущевок и черные подъезды. Я один в этом городе. Мне не хватает воздуха, мелодия ускользает, я несусь за ней, но она скрывается в подворотне. Я разбегаюсь и со всей силы прыгаю вверх, ноги перестают чувствовать поверхность, и я лечу, высотки смотрят на меня пустыми глазницами темных квартир.
Этот город разлагается и тухнет, трупный запах разносится от ларьков шаурмы.
Этот город задыхается, бетонная удавка третьего кольца перекрывает кислород, жизнь судорогами дергается в автомобильной пробке.
Этот город умирает, раковые опухоли новостроек рвут его изнутри.
Этот город проклят, и он всегда таким был.
Поднимаюсь еще выше, Москва похожа на лопнувший прыщ, изливающийся гной смешивается с кровью. Перестаю дышать, в этих слоях атмосферы нет кислорода, там вообще ничего нет, только звук и свет.
Я танцую два часа без остановки.
Потом прусь на бар и беру колу со льдом.
Пью колу и курю. Немец заканчивает свой сет и сворачивается.
- Эй, сигаретой не угостишь? - спрашивает меня какой-то пиздюк. На нем усы.
Протягиваю ему пачку.
- Зачетные усы.
- Ага, - смайл в ответ.
Выписываюсь из Армы, накатывает завтрашнее похмелье, таксисты норовят разорвать на куски.
- Брат, куда едем?
- Куда-нибудь.
- Садись.
Сажусь.
Едем по Садовому, кольцо почти пустое, с пугающей ясностью вдруг осознаю, что двигаюсь по кругу, причем очень давно.
Вроде хочу отсюда уехать, но не могу. Я будто застрял в гребаном дьюти-фри, и ни туда, ни обратно. Здесь куча алкоголя, косметики и брендовых шмоток, а стакан кофе стоит охренеть, как дорого. Я жду свой рейс, но его почему-то снова откладывают, и, единственное, что мне остается, это взять бухла и наебениться в срало перед полетом.
Водила тормозит у подъезда. Даю ему бабки и вылезаю. Он газует и растворяется, как растворимый кофе.
Вхожу в пустую квартиру, иду в комнату, сдираю со стены ее фотку и рву на несколько частей.
Стою на балконе со стаканом виски наперевес, в трусах и больших мягких тапках.
На город накатывается утро.
Клочки фотобумаги парят в воздухе несколько мгновений, пытаясь отсрочить падение, и резко устремляются вниз.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Варшауэр Штрассе

На Остбанхоф люди муравьями разбегаются по платформе, они спешат, толкают друг друга, извиняются и снова толкают. Неотложные дела заставляют их перепрыгивать через ступеньки. Мутный понедельник решительно входит в фазу напряженного послеобеденного въеба. Последним выхожу из вагона и неуверенно бреду по перрону, еще недавно я находился в бытовом аду собственной квартиры, бетонные стены презрительно смотрели на меня через проплешины обоев, в заляпанных гранях стакана отражалось надвигающееся безумие. Разлагающийся на органику мусор перестал беспокоить, функцию пепельницы выполнял любой попавшийся под руку предмет, я лежал на диване и пускал пузыри, потом падал на пол, ползком добирался до толчка и тошнил зеленоватой массой. Недавно я совсем разучился ходить, и теперь, как ребенок, постигаю все заново.
В привокзальном магазине покупаю пузырек водки и пачку мальборо. На улице идет бесконечный дождь.
Сегодня я хочу идти вместе с ним.
Ковыляю вдоль Берлинской стены, дождь распугал туристов, хмурое одиночество обволакивает меня липкой ватой.

Мы познакомились в Париже. Потом я вернулся в Москву, она осталась там, и я о ней забыл. А через пару месяцев пришла смска - «Я приезжаю. Встретимся?». Лучше бы я не отвечал, но я ответил. Спросил - «Надолго?». Две буквы через несколько секунд высветились на экране моего телефона - «Да». Это было примерно год назад.
- Вообще-то я не собиралась оставаться у тебя, - сказала она тогда, поддерживая спиной стену и кутаясь в одеяло.
- Извини, завтрака нет, - почему-то стесняясь, ответил я. И чтобы не возникало никаких иллюзий на этот счет, вылез в суровое воскресное утро и, неприятно ощущая голыми ступнями холодную ущербность своей жизни, замерил расстояние от кровати до холодильника, после чего, триумфально распахнув дверцу, продемонстрировал правоту своих слов.
- Ну, кофе-то есть?
- Кофе есть, - кивнул я и побежал варить.
"Вообще-то я не собиралась оставаться у тебя", - сказала она тогда и осталась на целый год.

Водка кончилась одновременно со стеной, я закурил и свернул налево к магазину. Ничего не изобретая, поставил перед продавцом пузырек.
- Не рано ли?
Своей острой крашеной челкой он походил на хипующего Гитлера.
- Для меня в самый раз.
Я вышел к Шпрее, романтика урбана достигала пика. Казалось, что техно здесь можно даже потрогать. Дождь ломал сигарету и стучался в бутылку.

( Read more... )Дождь сгребал ошметки семечковой шелухи с тротуара и тащил их пыльными ручейками по Садовому Кольцу. Брызги из-под колес окатывали зазевавшихся прохожих. Мы целовались на остановке, мокрые насквозь и, наверно, счастливые. Она дождем постучалась тогда в мою жизнь.
Наши отношения напоминали игру Барселона - Рубин. Торжество катеначчо, ликование закрытого футбола, напрасные попытки красиво играющего соперника вскрыть оборону гостей.
- Я люблю тебя, - говорила она, проникающим пасом разрезая защиту.
- Я люблю тебя, - говорила она, - я приеду сегодня, можно?
Распластавшийся в нечеловеческом подкате Роман Шаронов в последний момент выбивал мяч из-под выходившего один на один Месси.
- Нет, не приезжай.
- Почему?
- Не знаю, не хочу, я сегодня, наверно, занят. Давай завтра. Или послезавтра.
По правому флангу опасно подключался Дани Алвес.
- Тогда ты приезжай. Приедешь?
Я не мог приехать, я боялся открыться. Если команда, сломя голову, несется вперед, то велика вероятность нарваться на разящую контратаку. Так уже было, и было плохо.
- Когда?
Молчание.
- Как когда? Сейчас, конечно.
- Зачем?
Снова молчание.
- Ты что дурак?
- Да. То есть, нет. Не знаю.
- Ты точно дурак.
- Ну, ладно, дурак. Так зачем?
- Приезжай, потому что я хочу тебя видеть, потому что я скучаю, потому что я тебя люблю. Черт, это не важно, просто приезжай. Приедешь?
- Нет.
- Почему?
Опять это страшное "почему".
- Я сегодня занят.
- Тогда я приеду.
- Я же говорю – я занят.
Я представлял, как она злилась. В это мгновение больше всего на свете мне хотелось прижать ее к себе и никогда не отпускать.
- До скольки ты занят?
- До вечера.
- Хорошо, тогда я приеду вечером, когда ты освободишься.
- Ты пьяная?
- Какая разница?!
- Ты пьяная?
- Да, я пьяная, и я хочу тебя видеть.
- Я тоже хочу. Давай завтра? Сегодня не приезжай.
- Почему?
- Я не люблю, когда ты пьяная.
- Да?
- Да.
- Тогда пошел ты на хуй! Понял!
- Понял, - отвечал я в гудящую трубку.
Я боялся.
- Ты меня любишь? - спрашивала она.
В этот момент Месси буднично разбирался с тремя игроками в зеленой форме.
Тогда я честно не знал. Я ненавижу врать.
- Почему ты молчишь? Ты меня любишь? Отвечай!
- Нет.
Семак успел подчистить в уже, казалось, безнадежной ситуации.
Собирались встречать новый год вдвоем, только я и она. В итоге я ей не позвонил, тупо слил, испугался.
Рязанцев бьет наудачу и вколачивает метров с тридцати пяти.
1 – 0!

В районе Трептов до меня доебались два турка. Я покупал водку в магазине и не производил приятного впечатления, потом шел от метро в парк, где стоял каменный солдат с юбилейного советского рубля, а турки прыгали рядом и кричали что-то по-турецки. Там было много шипящих и бенефис буквы «ю».
Послал их на хуй.
- Блядь, заебали, идите на хуй!
Так и сказал.
Они ушли, а я жалел, что они меня не отпиздили.

Потом мы, конечно, сошлись, слава социальным сетям, и начался второй тайм. Она атакует, я защищаюсь. Она занимает полку в моем шкафу своими шмотками, а я отвлекаюсь на английскую премьер-лигу во время секса. Она хочет поехать со мной на море, а я без нее уезжаю на техно.
Когда я вернулся из Франкфурта, шкаф со своей пустой полкой был похож на лицо с выбитым глазом.
Гениальный пас Хави, техничная скидка грудью и идеальный удар Ибрагимовича.
1-1!

В Трептов-Парке стояла такая густая тишина, что, казалось, ее можно даже есть ложкой. Пространство и время, пропитанные горем и смоченные дождем. Я прислонился спиной к серому куску гранита. В настоящем времени была водка, теплая и горькая.
Из уплотняющейся темноты вдалеке выделилась точка. Точка увеличивалась в размерах и превратилась в, примерно, тридцатилетнего чувака, оказавшегося русским. Ну, да, немцы сюда не ходят.
- Привет, угостишь сигаретой? – подошел он ко мне.
Я протянул ему пачку, вопросительно качнул пузырьком. Он согласился и прикончил его.
- Саша, - представился он, - ты русский?
Я утвердительно кивнул.
- Ты плачешь? - он удивленно посмотрел на меня.
Я провел пальцами по глазам.
- Нет, чувак, это просто дождь.
Саша вытащил из сумки бутылку виски.

Две недели молчания, отвратительного и звенящего, робкий звонок в попытках первого шага. Упреки, слезы, крик, переходящий в истерику.
Гудки.
Просьбы, угрозы, призывы к логике, снова просьбы.
Опять гудки.
Социальные сети, сообщения, признания, новые фотографии, старые фотографии, просто фотографии.
Статусы.
Разговоры сквозь слезы, всхлипы и гудки.
Полдевятого утра, я, ссущий кипятком, как студент-первокурсник, полирую жопой скамейку у ее офиса, руку обжигает стакан кофе, подмышкой зажаты розы. Сорок минут ожиданий, я не знаю точно, во сколько она ходит на работу. Я не знаю точно, придет ли она вообще. Монетками в руку нищего падают на меня снисходительные взгляды прохожих. Она приходит, когда я понимаю, что она не придет.
Аромат ее духов, давно ставший запахом моей подушки, мои пальцы на ее щеках, ее губы рядом с моими, ее слезы, моя улыбка.

Виски грел, а дождь кончался. Мы переместились на мост, перекинувшийся над железной дорогой между Осткройцом и Варшауэр штрассе. Внизу прогрохотал S-Bahn
- Хочешь, расскажу грустную историю?
Саша зачем-то понюхал горлышко бутылки.
- Валяй.

Полгода полустанком мелькнули за окном. Она уехала на море. Я сказал, что не хочу на море, потому что хочу на техно. Она сказала, что это ничего, и она съездит с подругой. И уехала. На пять дней.
В один из этих дней я увидел, что она сохранила на моем ноуте пароль от своего почтового ящика. С нажатием клавиши «enter» прекратились наши отношения, в то утро я впервые за долгое время не прочитал спорт-экспресс.

Темнело и холодало, дождь, наконец, прекратился. Мы молча сидели на мосту.
- Что собираешься делать? - спросил Саша.
Конкретных планов не было.
- Без понятия.
- Может тусанем?
Я вытряхнул в рот остатки вискаря.
- Конечно.
Окружающая действительность перестала обладать свойством непрерывности. Восточноберлинские дыры Пренцлауэр Берга, скрежет винила, наперстки текилы, обрывки табачной бумаги, пустые стаканы. Вокруг все разбилось на фрагменты, реальность переместилась в дискретное пространство.
Шлюхи в высоких сапогах, темная душная комната, волосы, намотанные на кулак, тугая застежка на кожаном корсете.
Саша с бутылкой вискаря, охранник со шрамом через всю щеку на фейсе клуба. Накатывающие волны минимала.
Я выхожу с танцпола на лестницу, опираюсь спиной о холодную сырую стену и медленно сползаю вниз, пачкая футболку. На лбу выступают капли пота. Дрожа, достаю из мятой пачки сигарету и прикуриваю от спички. Кладу руку на грудь и слушаю свое сердце.
Бьется.
Пульс в ритме техно.
Этот день заканчивается. Картинка гаснет, как театральная люстра.
Я знаю, что завтра мне будет лучше.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Юнион Сквер

- Куда это они?
Я повернулся и посмотрел туда, где еще минуту назад тусовалась целая свора ниггеров. Сейчас весь их движняк с криками мчался к кустам, росшим вдоль забора, и дальше, к выходу из парка.
- С чего бы это? - спросил я.
Слава пожал плечами и, отхлебнув пива, стал смотреть на мерцающие по ту сторону Гудзона огни Джерси-Сити. Еще час назад нас подхватывала и несла за собой толпа на шумной 42-й улице, так что теперь тишина внушала некоторое беспокойство. В Нью-Йорке не бывает тихо. Если становится тихо, жди беды.
- Блядь, куда делись эти задроты? - я заметно нервничал.
- Да хуй его знает...
- Ах ты ж еб твою мать!
К нам приближались трое полицейских. Два мужика и баба, все на крайне сложных щщах.
- Эй, вы что здесь делаете?
- Гуляем.
- По ночам здесь гулять нельзя.
- А уже ночь?
Один из копов взглядом показал на огромную рекламу Колгейт на том берегу, часы на ней показывали час ночи.
Слава поставил свою банку на землю и, как ни в чем не бывало, широко улыбался. Он производил на них приятное впечатление.
- Ты бы брал пример со своего друга, он хотя бы пиво убрал. - пожурил меня другой коп.
В руках я все еще держал свое бухло.
- Нервничаю просто.
- Почему вы нервничаете?
Слава все так же похуистически улыбался.
- Мы только что сожрали труп, - сказал он.
- Что? Какой труп? Где сожрали?
- Э, ребята, это он пошутил, спокойно.
- Ваши документы.
- Блядь, Слава, ну ты и мудак, - сказал я по-русски и протянул полицейскому свою старую студенческую карту, срок действия которой истек еще года три назад.
- Вы откуда?
- Из Москвы.
- Что здесь делаете?
- В отпуске. Самолет через пару дней, - врал я.
- Билеты есть?
- С собой?
- Да.
Откуда, начальник, хотелось сказать мне, ты дебил, что ли? Тем временем, в мощном свете уличного фонаря телка в погонах выливала наше пиво в мутную воду Гудзона.

( Read more... )- Нету. Нет билетов, но мы обязательно улетим, что мы тут забыли...
- Многие так не считают, - полицейский вбивал в меня взглядом гвозди, но не скажу, что мне было очень неуютно, учитывая тот объем алкоголя, что мы уже впитали, бродя по душным улицам Нью-Йорка. Откровенно говоря, нам было все равно.
Коп, видимо, думал точно так же, поэтому просто вернул мне карту, погрозил пальцем, и они двинули дальше спасать Америку.
Мы пошли в другую сторону, куда до этого убежали ниггеры. Оказались у дороги, там вся их шайка и тусовалась. Человек десять, среди них три качка типа Игзибит, один дохлый типа Снуп, один пидор типа того парня из кино про Пятый элемент, четыре телки всех размеров и еще один стремной наружности чувак с железными накладками на зубах, не поддающийся определению посредством предложенной классификации. Все что-то пили из картонных стаканчиков для колы. Судя по запаху, что-то крепкое.
- Э, парни, ну вы даете! - положил мне руку на плечо один из качков.
- Что такое?
- Как вы от копов отделались?!
Нас окружили плотным кольцом любопытные чуваки.
- Мы просто отдали им свои пушки.
- Ну вы мазафака крутые черти! Мы думали, они вас сейчас повяжут.
- А то, - Слава потрепал качка за щеку, за что тот его даже не пристрелил.
- You’re fucking bastards! – добавил кто-то.
Один из пидоров стоял на дороге, задрав юбку. Он ждал машину, а на нем была крутая плиссированная юбка родом из наших девяностых.
Второй, который с железными зубами, взял Славу под руку и предложил выпить за героев. Нам налили рома и мы, не чокаясь, выпили.
- А теперь, малышка, не хочешь ли прогуляться к берегу? - обратился я к самой толстой бабенке.
- Как скажет мой братец, - она ткнула качка в бок и застенчиво улыбнулась. Ну, настолько застенчиво, насколько может это делать бегемот.
Братец, видимо, подохуел от такой прыти, поэтому предложил выпить еще.
Что мы немедленно и сделали.
Потусовавшись с ними еще с полчаса, под оглушительные респектосы мы свалили в сторону Юнион сквер. Там можно было немного поспать, не выезжая с Манхэттена.

Жили мы в то время у одного полузнакомого эмигранта на Брайтоне. Хотя он любил утверждать, что это не Брайтон уже, а местечко, в котором доживают свои деньки умасленные достойной пенсией американские генералы. Говенное было место, что тут скажешь. кроме отвращения почти ничего не ощущаешь, когда в темном, убогом помещении лонг-айлендской высотки ешь красный борщ с мясом. Из дешевых колонок китайского музыкального центра скорбит Юра Шевчук, мы скорбим вместе с ним, нас угнетают будни этих маргиналов, застрявших у обочины по дороге с Востока на Запад, а дороги никакой и нет, это скажет вам любой, кто переступал нулевой меридиан в Гринвиче. Как они умудрились застрять в пустоте, делая этот шаг, непонятно. Может быть, они были просто выведены из организма, как это происходит с ненужными бактериями. Удивляет только, почему ненужный балласт был сброшен в таком отличном месте. Как ни крути, как ни старайся оправдать закат Европы ее историческим величием и превосходством над Америкой, Нью-Йорк - запредельно крутой город.
Мы кое-как улетели с Джамайки и транзитом через парочку штатовских захолустий приземлились в аэропорту Кеннеди. Жаль, что не приплыли сюда по морю. Хотелось бы получше понять, отчего так хохотал селиновский герой, когда путешествовал на край ночи. Перед ним Нью-Йорк не лежал, раскинувшись, как женщина, а стоял, толпился высотками на берегу Атлантического океана. Весь бетонный Манхэттен вышел на демонстрацию архитектурных достижений. Дома кряхтели, налегая друг на друга. Задние ряды подталкивали теснившихся у воды, сея хаос и суматоху.

На Кони-Айленде прогуливались черепашьим шагом старички, дети возились в песке на пляже, туристы щелкали фотоаппаратами, пытаясь подобрать подходящий ракурс и качественно зафиксировать пейзажи, которые Даррен Аронофски сделал в некотором смысле знаменитыми. Было жарко, Слава снял майку и лениво жрал мороженое, сидя на причале. Я считал этажи в жилой многоэтажке на берегу. Постоянно сбивался, не досчитав до тридцати. Застывший скелет аттракциона отвлекал внимание. Огромную надпись "Циклон" на самой его верхушке я уже где-то видел. Хотелось пива, но мы же в Америке, как им объяснишь, что сидеть на берегу океана с бутылкой Хайнекена или портвейна гораздо круче, чем с банкой имбирного, блядь, пива или того хуже, с картонным ведром из Старбакса.
Слава разобрался с мороженым, облизал пальцы, вытер руки об шорты и заявил, что идет домой спать. С утра мы по ямайской привычке немного дунули, на солнце нас укатало в плавящийся асфальт, разморило, в общем, изрядно. Я съел два сникерса и поплелся к метро, решив, что отдохну по дороге.
В кондиционированном вагоне нью-йоркской подземки спать перехотелось. Я раскидал свои кости по скользкому пластиковому сиденью и смотрел в окно. Поезд проезжал мимо бруклинских трущоб. Двухэтажные халупы с матерыми тачками у входа, украинские вывески магазинов, промзоны, кладбища.

На Юнион Сквер зашел в Старбакс, взял эспрессо, но попросил налить его в большой картонное бумажный стакан, с которым, как с компасом в вытянутой руке, передвигаются по улице деловитые нью-йоркеры. Местное варево европейцу должно быть противопоказано. Если где-нибудь в Неаполе американцы откроют свою кофейню, то больше, чем сутки, она там не простоит, ее враз расхуячат местные. И правильно сделают.
Зато в старбаксовский стакан можно заливать купленный в ликер-сторе пивас и, не прячась, пить его посреди дня прямо на улице.
Начал я с запотевшего патрона короны экстра, который перелил в картонную посуду прямо за прилавком у продавца-латиноса.
- Лучше все-таки с лаймом, - сказал он и достал откуда-то из-под стола маленький зеленый лайм, отрезал кусочек и протянул мне. Я бросил его в пиво, сделал пару глотков. Так и в самом деле было вкуснее.
На улице стояла жара, я пошел в сквер у метро, сел на траву и стал смотреть на америкосов. Смотреть особо было не на что. Одни были просто хуево одеты, другие были слишком жирные, у девушек с симпатичными лицами неизменно оказывались жопы слона. Даже у вполне нормальных людей хотелось найти какой-нибудь изъян. Это было несложно.
Я сходил за еще одним пивом, перелил его в начинающий размокать стакан и пошел на юг в сторону Гринич Виллидж. Во времена Генри Миллера здесь вроде как была самая четкая тусовка - в темных углах смрадных кафешек писатели жахались в десна с актрисами, в многочисленных дансингах художники снимали телок-натурщиц, а в подворотнях происходили таинственные события, главными действующими лицами которых и становилась эта богема.

Видно было, что тут живут люди. В отличие от каких-нибудь сороковых улиц. Казалось, рекламы на улицах становилось меньше.
Вывеска у допотопной автозаправки недалеко от Хорэйшо стрит:
- Where're you going?
- Куда, куда... - отвечал, - не знаю.
- Are you satisfied? - читал я на заднем стекле проезжающего автобуса.
- Ну, так, иногда. Бывало и лучше.
- Be sure - you've made the best choice, - написано на витрине магазина одежды.
В этом я был далеко не уверен. Подленькая сентиментальность пряталась в каждой капле алкоголя, которую я впитывал в десяти тысячах километров от дома. Действительность начинала расплываться перед глазами, как будто на нее накладывали мутные картинки-воспоминания из прошлого. Вместо аккуратных, европейского вида домов нью-йоркского Гринич Виллиджа, которые я видел, в мыслях моих вставали обшарпанные, с осыпающейся штукатуркой здания на Покровке. Я шел не к Гудзону, а куда-то к Солянке, и дальше - на Яузу.

Если бы я продался какой-нибудь сраной корпорации, протянувшей свои вонючие щупальца по всему миру, и преуспел там в круглосуточном отсасывании членов, то вполне мог бы обитать в этом районе, меж двух застроенных небоскребами кусков Манхэттена. Жил бы здесь, в одном из заблеванных плющом домов, по утрам, следуя клише псевдоуспешного педанта, бегал по набережной к яхт-клубу, на обратной дороге брал в одной из тысячи одинаковых кофеен американо ту-гоу, очередное бумажное ведро с картонным рукавом, сделанным из переработанного сырья, оргазмируя от собственной важности и раздрачивая эго, возвращался в свою квартиру с охуенно дорогим дизайном в стиле минимал, улыбаясь бегущим навстречу, таким же чертовым никчемным мудилам, как и я. Дома - гребаный контрастный душ, низкокалорийный завтрак, трехсотдолларовая рубашка от какого-нибудь гандона и эксклюзивный галстук, сжимающий шею. Кстати, он когда-нибудь крепким узлом намертво схватится за крюк под потолком, а из-под ног выскользнет стильная табуретка из последней коллекции табуреток. Рано или поздно это обязательно произойдет. Если извернуться и попытаться взять отсрочку, то можно сдохнуть более естественным путем. Под надзором строгой сиделки в престижном госпитале, где твоим единственным посетителем будет личный адвокат. Известное дело, Америка - страна возможностей.

В кафе на Мортон стрит девушка за стойкой лихо забила фильтр молотым кофе, пристроила его к допотопной кофе-машине и через минуту поставила передо мной чашку настоящего эспрессо. Я сел за столик у окна и стал смотреть на улицу.
Еще не так давно где-то в этом районе жил Бродский. Сейчас его Нобелевской премии едва хватило бы на то, чтоб купить здесь однокомнатную квартиру. Бродского увезли на кладбище, а богема переехала туда, где подешевле.
За окном ветер гулял в листве редких молодых деревьев, намертво замурованных в асфальт тротуара, а в синем небе между крышами домов медленно плыл самолет.
Когда уже почти стемнело, я двинул к Гудзону, смотрел на черную воду, пил, не прячась, пиво из жестянки и говорил о чем-то с рыбаками. О чем-то неважном.
В баре недалеко от Хорэйшо играла музыка, старая французская музыка. Было очень накурено, несмотря на распахнутые настежь окна. Всем места не хватало, многие толпились у обклеенных вишневого цвета обоями стен, где были расставлены приземистые антикварного вида буфеты, на которые посетители ставили стаканы с выпивкой. Можно было подумать, что открыв дверь и войдя внутрь, я оказался в Париже 30-х годов, или в прошлогодней Москве, в том кафе в здании театра.
Пока же все беззаботно бухали, впитывали шипящие, извлекаемые из затертых пластинок звуки и чего-то ждали - кто-то новой порции бухла, кто-то - заказанное чуть раньше такси или любимую песню, какая к черту Москва. Точно, в десяти тысячах километров от дома никуда от ассоциаций не денешься, память - сука, швыряет тебя, куда ей вздумается.

Тогда было так же накурено, а музыка рвалась из окон, билась в стену дома напротив и замирала где-то посреди Большой Никитской. Кафе ломилось от вливающей себе алкоголь в глотки людской массы, я так же стоял с бокалом портвейна у стены и дрыгал ногой в такт знакомой мелодии. А она - когда я ее увидел, когда увидел ее длинные светлые волосы, рассыпавшиеся по голым плечам, она что-то показывала на экране телефона обнимавшему ее высокому парню. Я не видел ее уже больше года.
- Привет, - сказал я, тронув ее за руку, и сделал шаг назад.
Она резко обернулась:
- О, привет! Не ожидала тебя здесь увидеть.
- Я здесь часто бываю.
- Да, я тоже, странно.
- Ладно, ты не одна? Не буду тебя отвлекать.
Я сильно занервничал и мне хотелось быстрее свалить оттуда.
Она взяла меня под руку и мы пошли в дальний конец зала
- Да, я тут со своим парнем…
- О, у тебя появился парень? - Я усиленно улыбался, изображая гребаную фальшивую веселость, отчего уголки губ начинали мелко дрожать.
- Да, вон он, я с ним сейчас стояла.
Я не оборачивался, смотрел на нее, а она - мне за спину, на него.
- Понятно, как вообще поживаешь? - задал я еще один мудацкий вопрос и, чтоб заткнуть самому себе рот, стал цедить портвейн, который тут же предательски кончился.
- Отлично, - казалось, ей было говорить намного легче, - а ты?
- Да неважно, какая разница, ну, ладно, не буду тебя отвлекать.
- Ты снова хочешь от меня избавиться? - она едва улыбнулась. - Тебе не привыкать.
- Нет, я просто... Ладно, мне просто неудобно.
- Ты здесь с кем?
- С друзьями, - соврал я. - В общем, увидимся.
Я взял себе еще один портвейн и встал у окна. Она была спиной ко мне, ее заслоняли тела танцующих, потом я на секунду видел ее волосы и плечи, и она исчезала снова. В руке ее мелькала сигарета. Странно, раньше она никогда не курила.

Я поставил стакан на потрескавшееся дерево буфета и стал проталкиваться к бару. Залитую алкоголем липкую дубовую стойку облепили слетевшиеся со всего мира мухи, одна из них отцепилась от кормушки и растворилась в толпе. Я тут же занял освободившийся табурет, подозвал бармена, заказал рюмку портвейна и принялся ждать.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Бульвар Норман Мэнли

Я пришел в себя, когда мне было двадцать семь лет.

Когда я проснулся в первый раз в своей жизни, мне еще и дня не стукнуло, а Роберт Марли уже доживал свои последние годы, мучаясь от разрастающейся раковой опухоли и отказываясь от помощи докторов. Он уже видел перед собой туманное утро, о котором раньше вспоминал только в своих песнях. Да и то, звучало это совсем не уныло, и мыслей о смерти не вызывало.
Мне еще и дня не стукнуло, а Боб уже успел повидать тысячи ямайских закатов, выкурить мешок жирных, как червяки, косячков и записать несколько платиновых дисков.
К своим двадцати семи годам я не сделал ровным счетом ничего.
На Ямайку я прилетел два месяца назад из Майами.
В аэропорту висели плакаты, на них были изображены негры – не самый удивительный факт, конечно, на этой гребаной Ямайке вообще почти все негры. Так вот, чуваки на фотографиях скалили зубы и сообщали, что их страна – родина самых быстрых людей планеты Земля.
Служащий попросил мой паспорт. Белки глаз у него были совсем не белыми, а красными от ганджубаса. С минуту посмотрев на первую страницу, он встал из-за стола и махнул рукой в сторону кабинета. Я оказался в комнате, в которой вместо окон на всех четырех стенах висели карты Ямайки. Пограничник куда-то исчез с документами. Я сел на стул и начал рассматривать остров. Джунгли на западе, горы на востоке. Вокруг море. Если идти пешком, то за несколько дней можно пересечь всю страну.
Вошел негр, мягкими шагами приблизился ко мне и вкрадчиво прошептал:
- Деньги… - для убедительности он пошевелил такими же пухлыми, как его губы, пальцами.
- Сколько?
- Двадцать баксов.
Снова открылась дверь, и жирная тетка в затертой униформе и с котелком дредов на голове вынесла мой паспорт с готовой трехмесячной визой.
Я пошел к выходу из аэропорта. За углом в следующем зале сидели трое мужиков, и играли на гитарах и барабане. Вокалист был без обуви, зато с маленьким слуховым аппаратом.
На улице пекло, как в аду. Белых я почти не видел. Чуть ли не каждый из служащих аэропорта, будь-то грузчик или офицер полиции, напоминал растамана из голливудского фильма.
У входа меня сразу выловил тощий чувак на ходулях, он немного заикался, когда впаривал мне бумажный браслетик, по которому я мог получить бесплатный коктейль в баре в городке Негрил. Туда-то я и ехал.
Пока заика меня обрабатывал, приземлилось несколько самолетов. Я плюнул на асфальт, слюна тут же испарилась.
Я стоял на месте и никуда не спешил. Поговорив с десятком ямайцев, которые ошибочно заприметили во мне потенциального покупателя всякого местного говна, я вышел к стоянке и нашел нужный автобус. Водитель слушал музыку - мне понравилось.
- Это Мавадо, - сказал он.
- Очень четко, чувак.
- Yamaaan! Respect! – протянул водила.
Я начинал врубаться в Ямайку.

( Read more... )Уже вторую неделю я валялся на пляже в Негриле. Негрил – это такая деревня, с уймой дешевеньких гостиниц и длинным пляжем, усеянным пальмами и продавцами разнообразной хуйни. Никакой главной улицы или бульваров, никаких магазинов, дикое место для диких людей.
За все это время я ни разу не надевал носки и ни разу не мыл голову с шампунем. Это было мне по душе. Я просыпался часов в двенадцать, ворочал языком по пересохшему рту, цеплял на нос солнцезащитные очки, вываливался из своего бунгало и шел в бар на пляже. Там на завтрак подавали коктейли «Грязный банан» и «Грязный ямаец», от них меня срубало, и я засыпал прямо на столе. Бармен выключал звук на старом телевизоре и отправлялся отдыхать к себе в подсобку. Кроме меня и бармена больше никого не было.
Иногда я купался, чаще ночью. Когда мне надоедало разговаривать с собакой и крабами, я тушил косяк, клал его на шлепанец и лез в теплую воду, спасаясь от съедающих мои ноги насекомых.
Днем пляж напоминал картинку из журнала - белый песок, бирюзовая вода, старые шезлонги. Я раздвигал пальмовые листья и с головой нырял в открытку. Чтобы почувствовать, что ты в море, нужно было шевелить руками. На нашем пляже никто не устраивал энергичных заплывов, это же Ямайка, плавают здесь иначе: по пояс заходят в воду, сгибают ноги в коленях, да так и сидят, чтоб только голова торчала на поверхности.

На берегу ко мне пристал долговязый мужик и предложил купить у него плетеные корзинки, у него были адски оттопырены уши, как у чебурашки. Но отказался я не поэтому, просто мне реально не уперлись эти сраные корзинки.
Тогда он спросил:
- Ты куришь? Нюхаешь? Нужна девочка?
С такими вопросами ко мне уже подвалило человек сто. У первого из них я за двадцать баксов сторговал целый пакет неплохой шмали, которая правда уже закончилась.
Торговцам было абсолютно насрать, что я отвечал. Они совали мне в руки свертки с травой, приговаривая, что это подарок, а за деньгами они придут завтра. Я выкидывал траву, говорил, что завтра приходить не нужно.
Чуваку с корзинками я жестом показал, что покурил бы. Он кивнул и убежал за товаром.
Я сел на шезлонг и стал вертеть в руках корзинки, ожидая ямайца. Минут через пять он вернулся, при этом на хвосте у него висело двое пройдох, которые тут же попытались впарить мне еще один пакет травы и деревянную жабу. Я сказал, что траву я уже купил, а жаба мне нахуй не нужна.
Рядом за стойкой нашего бара на пляже сидели трое полицейских. У каждого из них был смешной корсет, к которому крепилась кобура. Все трое потягивали пиво и смотрели клипы Майкла Джексона. Хотя трава на Ямайке и вне закона, до барыг им не было никакого дела. Зато позже один из них научил меня ловить здоровых крабов голыми руками.
Я попросил их сфотографировать меня с ушастым. Полицейские не отреагировали на мою просьбу.
Мимо проходил белый чувак, он устало волочил ноги, как будто дул уже с самого утра. Белых тут в это время года мало, так что я помахал ему рукой:
- Yaman! Сфотографируй меня с этим мужиком.
Барыга схватил самую большую корзину и сунул мне ее в руки. Себе тоже взял одну.
- Так будет круче, - пояснил он. – Я же мастер, я с гор, а это – мои корзинки.
- Так, это… Правее… А ты чуть-чуть повернись… Нет… Бля, ну еб твою…
Так я познакомился со Славой, вторым русским в нашей деревне.

Слава был загорелым бугаем, которого на Ямайке все принимали за итальянца. Когда мы говорили растаманам-таксистам, что приехали из России, в их голосе слышалось легкое недопонимание:
- Russia? Oh, fuck! Mother fucker, are you serious? Russians? Oh, fuck sake…
Слава провел здесь уже около года, работая в ночных клубах барменом. Жил он в Монтего Бэй, в сотне километров от Негрила, сюда приезжал «развеяться от трудовых будней».
- Какой сегодня день? – спрашивал я его.
- Не знаю, но вроде бы уже лето, – отвечал он.
Единственной достопримечательностью Негрила был маяк. Поднявшись по ржавой винтовой лестнице, можно было посидеть на открытой площадке наверху. Я любил курить там. После пары напасов мне казалось, что море впереди и горы за моей спиной захлопываются, как книжка. Я на четвереньках полз к лестнице и скатывался вниз.

Мы пили пиво на скале около маяка и рассматривали закат через донышко бутылки. Ред Страйп проваливался в желудок и урчал там.
По дороге брел морщинистый, как шарпей, дедуля и катил за собой велосипед. Он поравнялся с нами и смерил каждого взглядом.
- Yaman! Respect! – сказал ему Слава.
На шее у старика болтался платок в виде американского флага, на глазах темные очки в белой пластмассовой оправе.
- Yaman, - сказал дед. – Я – сувенир-мэн. Я делаю сувениры, парни. Очень дешевые, хорошие сувениры.
- А есть у тебя, чувак, деревянная лошадь? – Слава выкинул бутылку в кусты. - Ну, конь, такой, из дерева? Мне нужна лошадь, короче.
- Лошадь? Конечно, есть, - радостно ответил дед. Он полез в карман джинсов и выудил оттуда горсть браслетов из бисера. – Вот!
- Эй, чувак, это же хуйня, а не лошадь.
- Эээ, блядь, парни, я – сувенир-мэн…
- Ладно, хуй с тобой – я сунул ему пятьдесят центов.
Дед поводил жалом и покатил свой велосипед дальше.

Мы решили слетать в Штаты. Купили билеты, и теперь пропивали оставшееся бабло в Рик’с Кафе. Там мы случайно сняли двух официанток, засветив последние пятьдесят баксов, и пригласили их прогуляться с нами после работы. Прыгнув в такси, мы довезли девчонок до дома, который прятался в смрадных дебрях деревни. Они сказали, что им типа надо переодеться.
Слава сел под пальму у калитки и раскурил косяк. Еще немного и он превратится в аборигена.
Вышли официантки, и мы поехали на пляж.
Там в баре никого не было. Бармен широко улыбался и мастерил коктейли, рядом на песке сидел музыкант и играл песни Боба.
I hope you like jammin’ too…
В гитаре не хватало одной струны.
Коктейли надоели, и телки потащили нас купаться.
Слава увел свою подругу в ночь, уверенно держа ее за локоть. Я сел на песок и сказал своей девчонке, что придется плавать голыми, потому что на нашем пляже так принято. Она просто стянула с себя всю одежду и кинула на песок.
Море было теплым. Мы плавали по-ямайски – согнули ноги в коленях и сидели по шею в воде. Когда плавать надоело, я отнес ее на берег, положил ее на одежду, а сам лег сверху.
На нашем пляже так тоже было принято.
Она тихо растворилась в ночи, когда я уснул.

Следующим вечером нам со Славой снова захотелось вырубить секса, и мы пошли пешком рассекать по деревне. Из-под ног у нас выскакивали курицы, фонари светили плохо. В темноте вдоль дороги кучковались негры и недоуменно на нас посматривали. Чем дальше мы врубались в Негрил, тем быстрее недоумение сменялось хищными взглядами. Неожиданно, а в темноте негров действительно ни черта не видно, перед нами возникал очередной ямаец и спрашивал, какого черта мы тут забыли. Точной дороги ни я, ни Слава вспомнить не могли. Помнили только, что возле дома наших подружек была какая-то церковь.
- Церковь ищем.
Ямайка, оказывается, на первом месте по количеству церквей на душу населения.
- Вы, бля, знаете, где вы? Вы, бля, в гребаном гетто! Втыкаете, парни, в гребаном, мать его, гетто! Вам, бля, пиздец скоро! Уебывайте, бля, отсюда!
- Мы найдем церковь и пойдем.
- Вы, бля, не уважаете черных? Эй, пиздюки, вы что, мать вашу, не уважаете черных? Вы, бля, даже не останавливаетесь, чтоб со мной поговорить, мать вашу! Вы, бля, совсем охуели! – за нами увязался длинный черный верзила, похожий на Эммануэля Адебайора. Он голосил на всю деревню, орал на нас на смеси английского и патуа и отчаянно размахивал руками.
- Вот, вот же гребаная церковь, мать вашу! – орал он, - ну, суки, вам пиздец!
Перед нами была какая-то деревянная будка.
- Бля, может, ну его … - неуверенно предложил Слава.
Мы пошли назад. Ямаец тащился за нами и орал.
- А ну-ка, пошел ты на хуй! – я определенно занервничал.
Мимо проехал мотоцикл, водитель притормозил и, внимательно посмотрев на нас, поехал дальше.
Фонари не светили. Шум мотора затих. Навстречу нам шел мотоциклист, он был крепким, как чуваки с моей школы, которые чистили друг другу рыла на секции по тайскому боксу. Сзади размахивал руками Адебайор.
- Ну, вот по ходу нам и пиздец, - обреченно сказал Слава.
В мою грудь уперся кулак. Не успел я послать чувака подальше, как он схватил меня за карманы шорт. Денег там не было. В одном лежал телефон, в другом – кредитная карта. Я пытался отцепить его руки. Длинный маячил за спиной и пританцовывал от возбуждения. Слава стоял и глазел на это, не решаясь лезть в драку.
- Слава, уеби его! Уеби этого гандона! – наконец, заорал я.
- Чувак, расслабься, - Слава пытался вразумить гопника. – Мы отдадим тебе все деньги, ты только расслабься.
Мы врубились в местный колорит слишком глубоко, мы оказались в гребаном гетто. Стоит ударить одного из них, как тут же возникнет десяток других, и тогда нам уже отсюда не выбраться.
Я сумел отцепить руку мотоциклиста от своего телефона и теперь тот замахивался на Славу, вытащив откуда-то нож.
Я почувствовал в кармане хруст ломаемого пластика, чувак это тоже почувствовал, на секунду ослабив хватку. Этого хватило мне, чтоб вырваться окончательно.
Мировой рекордсмен по бегу на сто метров ямаец Усэйн Болт стоя аплодировал нам, спрятавшись в кустах у обочины. Такого забега, который мы, не сговариваясь, совершали со Славой, Ямайка еще не видела. Мы бежали так, что, казалось, от результата забега зависит наша жизнь. Впрочем, так оно и было. За нашей спиной уже слышался шум мотора.
- Блядь! Блядь! Ебаный в рот! – мы добежали до убогого бара для местных, мимо которого проходили пять минут назад. Ввалившись внутрь, я оперся руками о стол, пытаясь отдышаться. Было слышно, как мимо проехал мотоцикл.
- Что случилось? – из-за стойки вышла негритянка, хозяйка этой смрадной дыры. Она выглядела, как нянька из «Унесенных ветром».
- Грабители. Вызовите такси, – сказал Слава и для убедительности добавил, - пожалуйста.
- Не ссыте, парни. Пока вы здесь, вы в безопасности.
- Ладно. Тогда дайте нам пива.
Ледяной Ред Страйп не пьянил, а проваливался внутрь холодной змеей, пока мы ждали такси. В баре сидели несколько стариков. На полу играли дети.
В комнату входили молодые типы, внимательно осматривались, покупали пару сигарет и выходили на улицу.
Прихватив с собой пустые бутылки, мы залезли в подъехавшую машину. У водителя на лобовом стекле висело удостоверение, что вселяло уверенность. Я сполз по сиденью и осторожно выглядывал в окно. Нас провожали злобные взгляды местных. Такси выезжало из гетто.

Напоследок, перед тем, как ехать в аэропорт, мы зашли в кафе. Там старики играли в шахматы. Охуевшие от галлюциногенов, они пригласили меня поиграть с ними. Слава жевал ямайский джерк-чикен. Через плечо ему перегнулась шлюха и длинными ногтями выхватывала кусочки курицы с фольги. Я двигал по доске потрескавшиеся фигуры и пил пиво. Мне стало спокойнее.
Сзади меня раздался грохот. На земле валялся местный бомж, а его ногами по голове пиздил непонятно откуда взявшийся длинный из гетто.
Я поставил бутылку на стол и схватил Славу за плечо. Похоже, надо было окончательно сваливать.
Длинный тем временем подобрал булыжник и замахивался им на бомжа. Его никто не оттаскивал.

В кармане у меня лежала сломанная пластиковая карта и два доллара. Я пил пиво и вставлял батарейки в колонки для плеера. Через минуту мягкий плеск волн смешался с хриплым голосом Боба.
Музыка становилась то тише, то громче, плыла над ночным прибоем. Я ни к чему не готовился, ничего не знал и даже ни о чем не думал. Песни сменяли друг друга и уносились в карибскую ночь.
Don’t jump in the water,
If you can’t swim.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Мартим Мониш

Наш невзрачный отель непостижимым образом сумел втиснуться в часть дома на углу Авенида Алмиранте Райш и Руа Андраде между цветочным магазином, у входа в который стандартно валялись гниющие ошметки какого-то говна, и интернет-кафе, где круглосуточно зависала толпа обдолбанных азиатов. Обслуживающий персонал гостиницы состоял из постоянно болтающей по телефону ресепшионистки цвета эспрессо, обладательницы больших и обвислых буферов и мясистой жопы, и старавшейся быть незаметной уборщицы, каждый день заботливо меняющей нам постельное белье. Пять дней мы были там единственными постояльцами. Мы громко шагали по узкой винтовой лестнице вверх и вниз, с балкона швыряли окурки в автомобили, закидывали мусорное ведро бутылками из-под портвейна, ресепшионистка трещала по телефону, заполняя пространство мелодиями португальского языка, а уборщица меняла постель, лишь раз мелькнув в полутонах коридора. Потом приехали болельщики английского Эвертона и отель, а вместе с ним и весь Лиссабон два дня сотрясался отборным английским матом, пьяными песнями и звоном разбитого стекла. Получив три мяча от скромного Спортинга, английские фанаты протрезвели, замолчали, свернули флаги и хмуро свалили обратно на остров, оставив после себя горы пустых пивных бутылок.
В нашем квартале жило много бедных. Покосившиеся дома с обваливающейся плиткой напирали друг на друга, улицы, лихо забирающие в гору, были покрыты мусором. С наступлением темноты в сопровождении своих черных братьев, толкающих наркоту, появлялись шлюхи. Если они улыбались, то желтоватые зубы болезненно выделялись на их лицах. Впрочем, улыбались они редко.

( Read more... )Было начало марта, и сильные океанские ветры два раза в день приносили дождь. Прохожие искали укрытие в кафе, где глоток эспрессо и рюмка портвейна не позволяли никому падать духом, где хозяин, обладатель роскошных усов, улыбался по-настоящему честно, где все переживали за Интер Жозе Моуриньо, болели за лиссабонский Спортинг и ненавидели Порту. Иногда через облака пробивалось солнце, становилось тепло, и портвейн казался еще вкуснее.
Мы жили у горы. Старый трамвай, скрипя ржавым металлическим скелетом и нарушая законы гравитации, отвозил людей на самый верх. Немного отдышавшись, он потихоньку спускал их обратно к заливу. Сверху город казался каким-то игрушечным, и ускользало чувство реальности. И появлялось странное щемящее ощущение, и делалось грустно и одновременно почему-то хорошо.
В тот день сильные океанские ветры сжалились над нами и не принесли дождь. Мы рано проснулись. Она вылезла из-под одеяла и вышла на балкон, откуда сообщила, что на улице тепло, потом вернулась в комнату и в ультимативной форме заявила - либо мы прямо сейчас делаем утренний секс, либо срочно уносим ноги из этой смрадной дыры, коей без сомнения являлся наш гребаный отель. Потом замолчала и выжидающе посмотрела на меня.
Я ненавижу утренний секс!
Мы завтракали в забегаловке, напротив интернет-кафе. Около прилавка суетливо роились посетители, рабочий день стандартно начинался с выстрела эспрессо, каждый из них держал в руках два глотка чертовски крепкого кофе и громко что-то вещал. Одновременно все говорили вместе со всеми, и этим свойственным южанам хаосом ловко заправляла коренастая, в заляпанном мукой фартуке, креолка, шустро снующая между кассой, огромной кофемашиной и кухней. Ее властный и зычный голос перекрывал царящий здесь шум. Мы пили горький, с силой бьющий по сонным щщам, кофе, я даже взял двойную дозу. Из интернет-кафе вывалилась кучка зевающих азиатов, пробегавших всю ночь с автоматами М4 по CS-карте.
Мы нырнули в метро и доехали до станции Кайш-ду-Содрэ, где, миновав просторный зал с огромными, демонически шагающими по стенам нарисованными зайцами, выбрались на поверхность. Площадь перед железнодорожным вокзалом была оккупирована калеками, с толком использующими короткие ливневые передышки. Они, как на рынке, вывалили напоказ свои увечья, ожидая милостыни.
Электричка на Кашкайш отправилась ровно в девять, мы сидели в пустом вагоне, на соседнем месте валялась брошенный кем-то комок газеты. Она смотрела в окно и пила апельсиновый сок. За районом доков залив как-то незаметно превратился в океан, поезд медленно тащил нас по побережью, иногда виляя вглубь материка и через несколько минут снова возвращаясь.
Летом Кашкайш наполняют толпы туристов, стекающиеся со всей Европы к океану. В начале марта городок спит, лениво зевая дверями баров, когда сюда наведываются сумасшедшие вроде нас. Мы вышли из здания вокзала, двухэтажной белой постройки, воняющей внутри сыростью и увенчанной квадратными часами, и без особой цели двинули к набережной. По дороге попалась продуктовая лавка и прокат велосипедов, теперь мы были на колесах и с едой.
Ехали вдоль океана, город оставался позади, скалистый берег высоко поднимался над водой. Кое-где дорога проходила в метре от обрыва. В таких местах мы останавливались, осторожно подвигались к краю и глядели вниз, где волны разбивались о камни. У меня кружилась голова. Иногда нас обгоняли велосипедисты, они сосредоточенно крутили педали и смотрели только вперед. Мы смотрели по сторонам и никуда не торопились.
Стало жарко, я снял толстовку. Машин было мало, некоторые проезжали мимо и сигналили нам. По пути встречались рыбаки, которые балансировали на обрыве с удочкой наперевес. Голова у них, скорее всего, не кружилась. В какой-то момент скалы расступились и подарили пространство пляжу. Мы кинули велосипеды у дороги и скатились с крутой песчаной насыпи к океану. Из воды бородавкой торчал огромный валун. На него пытались усесться чайки, но сделать это и одновременно не быть окаченными новой волной у них не выходило. Я приземлился на теплый песок и подпер взглядом горизонт, где уже можно было различить завтрашние дожди. Она сняла кеды и бегала по колено в воде, потом устала и устроилась рядом. Недалеко от нас молодая семейная пара, веселясь, швыряла пластмассовую тарелку, за которой с лаем носился безумный рыжий пес. Мы сидели, курили и жевали хамон.
Провалявшись там несколько часов, поехали обратно. Уходить было грустно. За пару километров до Кашкайша забрались в гору и остановились у маяка, где над отвесным обрывом спрятался ресторан на четыре стола.
Официант вынырнул из-за спины с двумя запотевшими стаканами пива Сагреш, впарил какую-то рыбу и поставил на стол блюдце с оливками и воняющим огрызком сыра. Особенность местного гостеприимства заключается в том, что разглядев в посетителе иностранца, его тут же пытаются раскрутить на десять-пятнадцать евро, подавая, в виде подарка отстойные закуски типа орехов или того же сыра и записывая это говно потом в счет. Таким образом нас наебали в первый же день.
Официант технично заменил пустые стаканы и, улыбаясь, забрал свой гребаный сыр.
Мы цедили холодный Сагреш и с высоты тридцати метров смотрели на океан.
Вернувшись в Кашкайш, купили пыльную бутылку винтажного портвейна.
Мы сидели на краю пирса и, свесив ноги, пили портвейн, который был, как сама жизнь. Нет, он и был самой жизнью. Он не лился, а медленно, даже как-то с ленцой, вытекал из бутылки и расцветал тысячей красок на кончике языка. Мы видели, как солнце, шипя, ныряло в океан. Видели, как яхты, скользя в темной воде, подходили к пристани. Как чайки, превращаясь в черные точки, улетали в бордовый закат. Мы сидели на краю пирса и болтали ногами, она положила голову мне на плечо.

ОГЛАВЛЕНИЕ